Животная хвала, или «В мире животных» от царя-псалмопевца

Мир неслучайностей

Более того, Священное Писание с этого начинается. В первых главах Библии нас встречает двойной рассказ о сотворении мира: неба и земли, света, солнца, луны, звезд и, конечно же, всех тварей — водных, воздушных и земных, среди коих свое коронное, почетное место занимает человек, венец творения.

В 1-й главе Бытия перед нами раскрывается величественная картина миротворения: мир создается не хаотично, а с удивительной последовательностью — от простого к сложному (чем не эволюция!). В лучах тварного света, в водных волнах, на суше и в небесах появляется многообразие живых существ — плавающих, летающих, бегающих. Человек — да, венец. Но венец, как известно, венчает что-то большое и сложное, а не становится вместо.

Далее, в главе 2-й, следует другая, в чем-то даже противоположная версия рассказа о творении: сначала появляется человек, а потом среда его обитания, важную часть которой составляет животный мир, отданный в руки человека, чтобы он изучал («называл» в Быт. 2, 19) и хранил его. Называние здесь — не просто раздача ярлыков, а знакомство, исследование, изучение. Можно сказать, совершается первый в истории акт внимательного наблюдения за природой — настоящий научный труд.

Первый рассказ, получивший в церковной традиции название Шестоднева, — один из самых величественных и поэтичных текстов Священного Писания, — неслучайно востребован в богослужении Православной Церкви. Особенно торжественно он звучит и воспринимается в контексте самых главных православных праздников — на Пасху (в Великую субботу), на Рождество Христово и на Богоявление.

Псалом, с которого начинается мир

Однако у Шестоднева есть «конкурент» — библейский текст, не уступающий ему с точки зрения поэтики и величественности. К тому же в Церкви на богослужении он звучит гораздо чаще — почти ежедневно. Это псалом 103.

В литургической практике он получил название «Предначинательный», так как с него начинается вечерня и, таким образом, сразу задается смысловая траектория всей вечерни — от сотворения мира (красоте которого и посвящен предначинательный, 103-й псалом), через горесть грехопадения и взывание «из глубины» (Пс. 129, 1) к откровению «Света тихого» и, наконец, к финальному «Ныне отпущаеши» — долгожданной встрече с Христом Спасителем.

Название «Предначинательный» звучит почти как технический термин: мол, «нажмите кнопку „старт“». Псалом словно заново «включает» мир: загорается свет, начинают течь воды, вздымаются горы, и повсюду появляются животные — как будто выходят на сцену для участия в едином, слаженном действе под названием жизнь. Различные твари пьют, скачут, рычат, поют, прячутся и даже… играют. И как бы среди прочего: «выходит человек на дело свое и на работу свою (по-церковнославянски «на делание свое») до вечера» (Пс. 103, 23).


Рассмотрим псалом 103 повнимательнее, особенно ту его часть, где встречается описание различных животных (коль уж такая у нас тема номера), как знакомых и известных, так и странных и незнакомых нам, людям, живущим вдалеке от пастбищ, на которых пасутся ослы, и ущелий, по которым скачут горные козлы.

И тут нас ждут интересные парадоксы и неожиданности.

Жаждущие свободы: дикие ослы

«Дикие ослы утоляют жажду свою» (Пс. 103, 11).

Церковным чтецам хорошо знакомы «онáгри» из 103-го псалма. Правда, далеко не каждый чтец, даже много лет читающий в Церкви, сходу сможет сказать, кто тут имеется в виду. Этот явно заимствованный, совершенно не славянский термин так и не стал одним из тех архаизмов-славянизмов, которыми вплоть до сего дня насыщен наш современный русский язык, даже в церковной среде.

Если мы заглянем в русские переводы, то найдем там не что иное, как «дикие ослы» или просто «ослы». Что интересно, некоторые современные русские переводы (например, С. С. Аверинцева) всё же рискуют сохранить «онагров» — вероятно, чтобы заинтриговать любознательного читателя.

Термин восходит к древнегреческому ὄναγρος — слову, состоящему из двух корней: ὄνος (ónos) — «осел»; ἄγριος (ágrios) — «дикий». Вот и получается «дикий осел». Греческое ὄναγρος перешло в латинский язык как onager, а затем уже было заимствовано в славянские языки (вероятно, через книжную традицию, переводы или научную лексику). В еврейском же оригинале здесь фигурируют pera'im, под которыми подразумеваются существа свободные, степные, не знающие узды.

103-й псалом дарит нам здесь неожиданный смысл: «дикие ослы», воплощение независимости… приходят пить. То есть зависят. Причем не от человека, а от Бога. Так абсолютная свобода уживается с полной зависимостью — но только если речь идет о Творце.

Пернатые комментаторы: птицы

«При них обитают птицы небесные, из среды ветвей издают голос» (Пс. 103, 12).

Еврейский текст говорит просто: «летающее небес». Греческий и славянский переводы аккуратно уточняют: «птицы». Но главное — они не молчат. В псалме это как будто фон, но, если прислушаться, выходит, что мир никогда не бывает «без звука». И возможно, птицы здесь — не просто часть пейзажа, а его постоянный хор. Не самый организованный, зато искренний.

Зайцы, которых, возможно, недопоняли

«Каменные утесы — убежище зайцам» (Пс. 103, 18).

Здесь почти детектив. В еврейском оригинале подразумевается вовсе не заяц, а даман — небольшой зверек, похожий на что-то среднее между морской свинкой и сурком, живущий в скалах. Может быть, суслик? После греческого текста традиция делает решительный шаг: появляются «зайцы». Именно под таким «ником» даман, сам того не зная, вошел в церковнославянскую и русскую словесность. Потому в различных современных русских переводах встречаются и зайцы, и даманы, и даже барсуки (как у Аверинцева). Впрочем, смысл от этого не страдает: кто бы ни жил в скалах, мысль ясна — даже самое малое и беззащитное существо имеет свое укрытие.

Молящиеся львы

«Львы рыкают о добыче и просят у Бога пищу себе» (Пс. 103, 21).

Звучит почти неожиданно: лев — символ силы, власти, опасности — вдруг оказывается просителем. В еврейском тексте это молодые (!) львы, в греческом — «львята», в славянском же сохранен очередной, как и в случае с онаграми не всем понятный грецизм «скимни».
Синодальный перевод игнорирует оригинальный диминутив и переводит «львы». Современные переводы диминутив возвращают — «молодые львы» или «львята».


В любом случае картина получается трогательная: грозный хищник (или собирающийся таковым быть в будущем), который в человеческом воображении не нуждается ни в ком, на самом деле «обращается с прошением». И адрес этого прошения — Бог.

Как аист чуть не стал Иродом

«Насыщаются древа Господа, кедры Ливанские, которые Он насадил; на них гнездятся птицы: ели — жилище аисту» (Пс. 103, 16–17).

Там, где во всех русских переводах, начиная с Синодального, однозначно фигурирует всем понятный и знакомый аист (хотя могли бы для разнообразия помянуть и цаплю), в славянском тексте — очередной лингвистический ребус: «Тамо птицы вогнездятся, еродиево жилище предводительствует ими».

Для начала отметим, что, кем бы оно ни было, это существо неразрывно связано со своим жилищем, возвышающимся над низиной желательно болотного типа. Что касается дерева, то переводчикам фантазии вполне хватает: тут и ели, и сосны, и кипарисы — в любом случае что-то высокое!

Но кто же это — «ерод», чье жилище «предводительствует» над норами, дуплами и гнездами, служащими укрытиями для различных тварей? Приходится признать этимологическое недоразумение. Вообще-то, «Еродиево» — в славянских текстах чаще всего притяжательная форма имени Ирод. Стало быть, «еродиево жилище», по идее, должно быть местом обитания Ирода. «Предводительствует ими» — «руководит ими», «возглавляет их». Но причем же здесь Ирод, ассоциация с которым всегда как будто однозначная и безальтернативная, а именно с жестокостью и грехом? Да вовсе ни при чем! Это тот нечастый (несчастный!) случай, когда греческое заимствование сыграло злую смысловую шутку. Греческое ἐρῳδιός (erōdios) означает не что иное, как «цапля» — ну, или аист, или другая похожая болотная птица, обитающая в гнезде на высоком дереве. Потому и «предводительствует ими», то есть «возвышается над ними», «главенствует (в пространственном смысле, не более того) среди них».

Тем самым текст псалма показывает не беспорядочное многообразие животного мира, а, напротив, его упорядоченную, «многоэтажную» сложность, структурность.

Играющий в бездне: загадка Левиафана

«Там этот левиафан, которого Ты сотворил играть в нем» (Пс. 103, 26).

Напоследок остановимся на самой большой неожиданности, связанной с самой загадочной животной тварью, упоминаемой в псалме. Загадочность здесь неразрывно связана с повышенной нагруженностью богословским смыслом.


О Левиафане — мифологическом образе, корнями своими глубоко уходящем в добиблейскую архаику, — можно писать (и уже написаны!) целые диссертации. Это многоголовое морское чудовище, спутник Яма, бога моря, в ханаанской мифологии (языческом контексте, в котором формируется библейское ветхозаветное Откровение), в различных книгах Священного Писания предстает как одно из олицетворений зла, хаоса — то есть всего того, что противостоит Богу, Творцу и Спасителю, и оскверняет созданный Им прекрасный мир. От змея-искусителя из книги Бытия (первая книга Библии) до дракона в книге Откровения (последняя книга Библии) — всё это его различные злые «ипостаси». Священное Писание не упускает возможности воспользоваться этим ярким устрашающим образом, укоренившимся в сознании древних народов, среди которых жили евреи, чтобы тем убедительнее выразить идею Божия всемогущества:

«В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское» (Ис. 27, 1).

Среди гравюр знаменитого иллюстратора Библии Гюстава Доре этот сюжет — один из наиболее впечатляющих. Но в псалме 103 Левиафан… играет. И пусть нас не смущает славянское «ругатися» — это один из ярких примеров такого коварного лингвистического явления, как паронимы: когда славянское слово сохраняется в современном русском языке, но с другим значением. «Ругатися» — здесь именно «играть, шутить, резвиться, веселиться».

Перед нами, пожалуй, один из самых неожиданных образов: гигантское морское существо, которое не разрушает, а «развлекается» в Божием мире. Почти как дельфин, только с более серьезной репутацией. И здесь появляется важная мысль: даже то, что кажется нам воплощением хаоса, в глазах Бога — часть замысла, причем не лишенная легкости.

Немного смирения для венца творения

Псалом как будто распределяет мир: кому вода, кому скалы, кому ночь, кому день. Это не борьба за выживание, а продуманное устроение. Мир не коммунальная квартира, а хорошо организованный дом. Животные в псалме не спорят и не конкурируют — они звучат вместе. Каждый своим голосом: рычанием, щебетом, молчанием. И человек здесь — не единственный исполнитель, а один из участников.

При этом животные, в отличие от человека, не сочиняют гимнов и не учат текстов. Они просто живут — и этим уже славят Творца. Их хвала естественна, как дыхание. На этом фоне человеческая молитва выглядит не столько более высокой, сколько более сложной: мы умеем говорить, но не всегда умеем быть. Псалом 103 мягко, но настойчиво напоминает: человек — не центр вселенной в бытовом смысле. Он — часть мира, ему поручено многое, но не всё принадлежит.

На вечерне же Предначинательный псалом становится не просто вступительным текстом. Это приглашение услышать мир как он есть, подружиться с ним: с водой, которая течет, с птицами, которые не умолкают, со львами, которые, как ни странно, просят, и даже с левиафаном, который… играет.

И, возможно, одна из форм подлинной духовной жизни — это научиться видеть в мире не только ресурс, но и хор, в котором и так звучит хвала, даже без нашего участия. Остается только услышать этот хор и, выходя «на дело свое», попасть в его тон.