Время растянулось на 44 года

Хочу на фронт

— Родилась я 11 апреля 1925 года, сто лет и шесть месяцев тому назад, в Ленинграде. Папа у меня был директором Дворца культуры имени Кирова, тогда он только строился. Это на Васильевском острове, на 24‑й линии. А Киров тогда ещё был жив и приходил к моему папе в кабинет. Киров очень простой был, они вместе лазали по стремянкам, прибивали ­какие-то афиши.
Когда я ребенком была, понятия не имели, что такое телевизор, телефон, магнитофон, ничего этого не было. Каждую субботу или воскресенье к маме с папой шли гости, четыре-­шесть человек. Мама варила картошку, клала под неё кусок селедки. И все хохотали, искали за картошкой эту селедку. Собирались, пели арии, делились книгами. У нас была огромная этажерка с книгами. Мама книги ­кому-то давала, ей тоже давали, потом менялись. Вот так вот тогда развлекались. Не знали про паровое отопление, печку топили.
Но папы с десяти лет у меня нет — он ушел из семьи, уехал, и больше я его не видела. Жила с мамой. Мама поступила на работу, это был тридцать пятый год. А в сороковом году я закончила школу и поступила в фармацевтический техникум — хотела быть директором аптеки, провизором. Когда я училась на втором курсе, началась вой­на. Сперва финская, я помню, ходила в аптеку за значком, который светился в темноте, он нужен, чтобы люди друг на друга не натыкались: было затемнение, все окна занавешены были. Но с финнами быстро разделались, а потом с немцами началась вой­на.
В блокаде я была год, а потом доб­ровольцем пошла на фронт. В военкомат пришла и говорю военкому: «У меня мама с голоду умирает. Я в блокаде жила, очень обозлилась на немцев. Хочу на фронт». А он мне знаете что сказал? На меня посмотрел и говорит: «А мы детей не берем». Мне 18 лет было, но после блокады я выглядела лет на двенадцать. Я и ­так-то тощая, а тогда была вообще как спичка. Я справку показала, что мне 18 лет. Он посылает меня на медкомиссию. Пошла зрение проверять, а я близорукая с детства. Врач мне показывает буквы, я говорю: «Б, В, М, Г», и так до самого низа. Она подошла ко мне и спрашивает: «Вы грамотная? Ни одной буквы правильно не назвали!» Отвечаю: «Я так хочу в армию, называла буквы первые попавшиеся». — «Какая армия, у вас такая близорукость!» — «А я буду там щи варить!» В общем, меня вывели в коридор, а там сидят девки, плачут, не хотят на фронт. Про меня говорят: «Вот, сама рвется, блокадница». Похвалили и взяли в армию.
С 18 до 20 лет, до конца вой­ны, я была старшим сержантом. Что я видела? Это только на параде по площади военные маршируют в белых воротничках, начищенных сапожках. А на вой­не, в окопах — голодные, оборванные, с чесоткой и во вшах. К­ак-то бомбили наш эшелон, он набок перевернулся, горел. Мы выскочили, все по канавам. Потом обстрел кончился, все голодные, а есть нечего. Собирали, что есть на поле. Служила я в пехоте, на 2‑м Украинском фронте. Да, мы освобож­дали Украину.
Во время вой­ны я работала в ВПСП‑3, это военно-­почтово-сортировочный пункт. Не было во время вой­ны конвертов и марок, письма складывали в треугольники. Мы сортировали письма и раскладывали в ящики по полевым почтам. Всегда в поездах последний вагон был почтовый. Привозили письма в мешках, дадут тебе такой мешок, при свечке смотришь эти цифры полевой почты и по ящикам распределяешь.
Один раз я, правда, стреляла. И знаете, в кого? В русскую девушку, Зинку Иванову. Она работала в отделе, где посылали бойцам варежки, носочки. Она их воровала, прятала, а потом потихоньку побежит на рынок и меняет на хлеб, на пирожки. Это обнаружилось, и вызвали из Москвы судей, трое судей приезжали. И они могли приговорить даже к расстрелу. Заперли её в той же школе, где мы работали. Я была дежурная, с винтовкой её должна была караулить. Она попросилась в туалет, уборная на улице, вокруг подсолнухи росли, высокие, она от меня побежала и спряталась в этих подсолнухах. Я обязана была стрелять, выстрелила в воздух, в неё не попала, но самое главное, что мне не могли уже сказать: «Почему не стреляла?» Но она убежала, а меня вместо неё посадили. На следующий день должны приехать судьи, её нет, значит, меня будут судить. Сижу там и плачу. А потом мне шофер Юрка, который почту возил, рассказал: она пешком побежала к вокзалу, шесть километров, одна дорога. Он ехал к вокзалу, видит — она бежит. Услышала машину, легла в канаву, кругом подсолнухи. Но он её увидел, говорит: «Вылезай!» Ей деться некуда, она и вылезла, и он привез её обратно. И тогда меня освободили, а её посадили.

Это твоя невеста

Когда вой­на кончилась, через три месяца всех женщин отправили домой. Я приехала, восстановилась на втором курсе фармацевтического техникума.
Но в это время приехал мой друг Юра Кожевников. Вся моя семья — Кожевниковы. Мы познакомились, когда мне было четыре года, а ему восемь лет. Наши родители дружили. И говорят ему: «Дай ручку, это твоя невеста». А я за мамину юбку держалась и язык ему показала. Вот такое было наше знакомство. Всё детство он меня водил всюду. Его просили: «Юрочка, переведи Нину через дорогу», «Юрочка, на каток Ниночку возьми».
И вот, сижу я у соседки на первом этаже, окна во двор. Сидим, разговариваем. Вдруг моя соседка Люда говорит: «Юрка идет, Кожевников». Сапоги новые, погоны, ордена… Приехал на несколько дней из Варшавы получить новое назначение и к нам в гости, посмотреть, как мы. Мама жила во Пскове, замуж вышла, я одна была в квартире. И вот он идет, а я дверь открываю от соседки и спрашиваю: «Кто ко мне в квартиру ломится?» А он: «Ой, Ниночка!» Поехали в ЦПКиО, он сидит на бревнышке, тут озеро, лебеди. И говорит: «Ты знаешь, я в тебя влюблен с детства. Выходи за меня замуж. Да или нет?» Я говорю: «Да!» И мы поженились. Он получил назначение в Литву, в Каунас, и меня забрал туда, в военный городок. Но недолго я там жила, потому что в 1948 году появился у нас Боренька.
Я поехала в Ленинград рожать, потому что боялась: мало ли куда попаду, многие не любили русских. Приехала в Ленинград, тут родила. А моего мужа в это время направили на три года в город Шверин, в Германию. Он не мог отказаться, он же военный. В то время за границу с женами не пускали. И вот, я одна в квартире, три комнаты, а у меня температура сорок. У ребенка в деревянной кроватке ноги застряли, он орет. Я лежу, встать не могу. Тогда двери не закрывали, на чердаке висели простыни, никто не воровал. Дверь открыта, соседка шла по лестнице и зашла ко мне: «Нина, что случилось?» — «У меня температура, по-моему, я умираю». Но она помогла мне, и меня вылечили, а потом ребеночек рос-рос, да и вырос.
В 1950 году я окончила курсы машинописи, могла печатать слепым методом, очень хорошо печатала. Стаж работы машинисткой у меня 64 года, непрерывный, в трудовой книжке. 10 лет Василеостровский военкомат, 10 лет Институт радиоэлектроники — в Лиепаю ездила в командировку, где у космонавтов был тренировочный центр, знакома была со всеми космонавтами, печатала отчеты об их полетах.

Очень нужна машинистка

И вот, сижу в нашем секретном машбюро на Московском проспекте, 100, огромное круглое здание (Казанский храм Новодевичьего монастыря. — Прим. ред.), печатаю, и вдруг приходит одна наша машинистка и говорит: «Я живу на Обводном, а там объявление повесили, что ­какая-то Духовная академия открылась, Обводный, 17, и им машинистка требуется». Оказывается, верующие собрали деньги на танковую колонну, и в половине здания за это разрешили Духовную академию открыть. Священники остались уже одни старики, а новых надо было учить ­где-нибудь. Я домой пришла и говорю мужу — тогда у меня уже муж был Марк Заварский (у меня четыре мужа было, всех пережила — не живут мужчины до ста лет…): «Знаешь, тут такое объявление, мне стыдно, ты позвони». Он позвонил, говорит: «У меня жена — машинистка». Через час прибежал к нам священник, помощник заведующего библиотекой, и говорит: «Нам очень нужна машинистка, потому что у нас люди защищают диссертации, надо их печатать, мы возим в машбюро, а там очереди. А у нас сидит пожилая смолянка, она пять листов делает в день». А я могла сделать и семьдесят, один раз сто сделала, но больше это не повторяла — потом всю ночь в голове стучало, думала, с ума сойду. А 60–70 могла сделать в день, не глядя на машинку, только в текст, у меня одно плечо перекосилось, потому что стаж машинистки 64 года.
Когда я пришла в Духовную академию, мне дали ­что-то напечатать в библиотеке, а в библиотеке пять залов по пять метров высотой, и всё книги, книги… И вот я печатаю, дали лист мне, а сами ушли, человека 3–4, это начальство, и я понимаю, что они стоят и слушают, как я печатаю. А я лист вложила в машинку и на него ни разу не посмотрела, только в текст, и машинка: «Так, так, так, так, так, так, так, так, так, так». Подошли ко мне, когда я закончила, копирку вытаскиваю, и говорят: «Сколько вы получаете в Институте радиоэлект­роники, в секретном машбюро?» Я сказала, а мне говорят: «Мы будем в два раза больше платить, приходите к нам, вы нам нужны». Я им сразу понравилась. Ну, я и перешла, мужу сказала, что на время. И это время растянулось на сорок четыре года!

Вам пятьдесят, работайте ещё

После Духовной академии я долго работала секретарем по приему прошений при канцелярии епархиального управления. В девяносто лет подала прошение на увольнение. А секретарь митрополита, отец Сергий, идет по коридору, меня догнал: «Нина Леонидовна, это что такое? Почему вы уходите?» Я говорю: «Так мне же скоро сто лет будет, а сейчас вот девяносто». А он и говорит: «У меня есть глаза. Вам пятьдесят, работайте ещё. Три дня даю вам подумать». Я подумала: пенсия у меня большая — зачем рисковать? Пойду на работу по гололеду, упаду, подверну ногу, и всё.
Сто лет мне никто не дает, я и не беру (смеется). Немножко хуже видеть стала и слышать. Меня часто спрашивают, что я делаю, чтобы жить так долго. Во-первых, утром обязательно, каждый день, триста шестьдесят пять дней в году, делаю полчаса зарядку, потом иду в душ и обливаюсь попеременно то, горячей, то прохладной водой — не ледяной, а прохладной, — и растираюсь махровым полотенцем. Делайте так, и будете жить до ста лет. Это очень полезно.
Во-вторых, не пила, не курила никогда. В праздники, чтобы не привлекать внимания, глоточек выпью, и всё.
Мой сын был военным, умер. Внук у меня есть, майор, оперуполномоченный, двое правнуков, один уже закончил институт. Только очень далеко они живут: Урал, Екатеринбург, трое суток в поезде. Если на самолете, 10 тысяч туда, 10 тысяч обратно. Так что редко мы видимся.

Без паспорта никто не верит

Когда мне сто лет исполнилось, Путин поздравление прислал, ко мне 15 человек приходили, с девяти утра до девяти вечера, причем не по одному человеку, а по трое-четверо. А в Парке Победы в Москве висит моя фотография, у меня её запросили. Факел, стена памяти, и около факела моя фотография. Обо мне и в газете написали. А это удостоверение, что я почетный житель муниципального образования. И прош­логоднее поздравление от президента у меня есть: вот, 2024 год, Москва, Кремль, Путин. А вот копия паспорта. Когда на скамейке сижу, никто не верит, сколько мне лет.
Первого октября митрополит Варсонофий вызвал меня в то самое епархиальное управление, где я работала. Он у меня шестой епископ по счету. Четвертым был архиепископ Кирилл, светская фамилия — Гундяев. Он сейчас Патриарх. Я к нему пять лет ходила каждый день, документы приносила — я печатала, а он подписывал. Так что я с ним очень хорошо знакома. И с его сестрой родной, Еленой Михайловной, она мне помогала в библиотеке документы искать.
А эти бронзовые часы — митрополита Владимира подарок. Меня вызвали в кабинет, и отец Сергий говорит: «Нина Леонидовна, вам подарок, берите!» Он нарочно так сказал, пошутил. Я попыталась их поднять, а они тонну весят! Смотрите, не поднять никак, тяжелые.
Митрополит Варсонофий вручил мне орден княгини Ольги. Он меня не знал, но захотел со мной сфотографироваться. Он никогда не видел столетнего человека, а мне сто лет и шесть месяцев, и не видел сразу столько орденов.

Фото Андрей Петров и из архива Нины Заварской