Великий вход: парадоксы величия
Вглубь веков
Для неподготовленного созерцателя Таинства Евхаристии Великий вход — как и Малый — представляет собой парадоксальное шествие, не имеющее практического значения, но предельно насыщенное богословской символикой. Судите сами: из алтаря в алтарь торжественно выходят и входят обратно священнослужители, с обязательным участием священника, но никогда не епископа, неся один дискос и одну чашу, даже если потом причащение будет совершаться из нескольких чаш. Шествие сопровождает красивое пение «Херувимской песни», разрываемой посередине для поминовения церковных властей и христиан вообще. Во время этого шествия переносят ещё простые хлеб и вино для последующего освящения, но вся святоотеческая символика действия недвусмысленно говорит о вхождении в алтарь Христа, а не о внесении продуктов питания… Для пытливого разума загадок и вопросов тут много, и чтобы понять, что есть что и почему, естественно начать с самого начала — с раннехристианской Литургии, и проследить развитие Великого входа по мере его усложнения: и литургического, и символического.
Трапеза Господня
Первые 150–200 лет существования христианства евхаристические собрания были закрытыми от посторонних взоров ужинами всей общины и устраивались вскладчину: каждый приносил с собой свою пищу и вкушал её за общим столом. Такой обычай — э́ранос — был распространен среди членов религиозных и профессиональных гильдий, и христиане тут не отличались от остальных. Но Христовы идеалы любви и братства принимались новообращенными последователями Христа не сразу. Апостол Павел, например, упрекает коринфских христиан, которые не делились друг с другом принесенным, за отсутствие братской любви и предостерегает их от такого поведения в довольно жестких выражениях: «Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет. Посему, кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает. Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы. Будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с миром. Посему, братия мои, собираясь на вечерю, друг друга ждите. А если кто голоден, пусть ест дома, чтобы собираться вам не на осуждение» (1 Кор. 11, 26–34).
Здесь — самое начало будущей величественной процессии Великого входа: до начала общей трапезы люди приносят с собой еду, в том числе хлеб и вино для освящения, а после чтений Писания и проповеди диаконы раскладывают их на столе для общей трапезы. Вот, собственно, и весь смысл Великого входа, который по сути не изменился за два прошедших тысячелетия.
Приношение верных
С самых первых веков и на Востоке, и на Западе участники Литургии сами приносили вино и хлеб для Евхаристии. Однако к тому времени, о котором имеются ясные исторические свидетельства, в практике Востока и Запада уже наблюдаются расхождения. На Западе после чтений из Священного Писания, проповеди и общих молитв миряне подносили хлеб и вино к алтарной преграде, где их принимали диаконы и необходимое количество даров оставляли на алтаре для освящения. На Востоке же дары — хлеб, вино, елей, свечи и т. п. — ещё до начала богослужения, при входе в храм, где совершалась Евхаристия, оставляли на столе у дверей либо относили в специальную комнатку недалеко от входа, как об этом свидетельствуют «Поучения апостолов» (Didascalia Apostolorum) — документ сирийского происхождения, датируемый серединой III века. А после Литургии Слова (сейчас мы называем её Литургией оглашенных) диаконы переносили на алтарь необходимое для освящения и причащения количество хлеба и вина.
До V века даже в Константинополе это было чисто практическое действие, и его производили без всякой церемонии, без особых молитв, пения и даже столь привычного нам каждения, вошедшего в практику христианской Церкви лишь с середины IV века. Ведь до начала III века христиане собирались преимущественно в частных домах: в Риме и других крупных городах — в больших апартаментах среди жилых кварталов, в прочих местностях — в маленьких домах с внутренними двориками.
Первое из имеющихся у нас описаний Евхаристии содержится в «Первой апологии» св. Иустина Мученика, уроженца Малой Азии, ставшего христианским учителем в Риме. Она написана около 160 года по Р. Х. Защищая обычаи христиан, Иустин описывает воскресную Евхаристию, а также ту, которая следовала сразу за крещением. Воскресное евхаристическое богослужение состояло из чтения Писания, проповеди и просительной молитвы и заканчивалось лобзанием мира. После молитвы хлеб и вино, смешанное с водой, приносили предстоятелю. Тот возносил над хлебом и вином молитву благодарения — возносил как мог, экспромтом, потому что единого для всех текста Евхаристической молитвы ещё не было. Впрочем, общие темы уже наметились: он благодарил за всё творение, за искупление крестом Христовым, за то, что мы этого удостоены как царственное священство (см. 1 Петр. 2, 9), в силу чего христиане в принципе имеют возможность совершать Евхаристическое жертвоприношение.
Аналогичные мотивы звучат в «Апостольском предании» св. Ипполита Римского (начало III века). Через благодарение и благодарственное приношение хлеба и чаши по-прежнему воспоминаются страдания Христовы. Хотя Ириней Лионский в конце II века подчеркивал, что Евхаристия — это благодарственное приношение земных начатков, в конце концов возобладала точка зрения св. Киприана: приносимая в обряде Евхаристии жертва — это образ страданий Христовых.
Регулярное причащение всех участников Литургии считалось необходимым. Так же отчетливо Церковь заявляла: то, чему причащаются, — не простая еда и питье, а Тело и Кровь Христа, духовная и небесная пища.
Имперский блеск
После легализации христианства в 313 году епископы были приравнены к имперским чиновникам и получили атрибуты власти (а избранные из чиновников епископы, которых было немало, и не снимали их с себя): предносные подсвечники, кадильницы, особые магистратские ленты на плечах и пр. Главное религиозное действие пышной империи тоже становится пышным. Развивается и усложняется церемониал богослужения в целом.
Интересные подробности богослужения того времени содержатся в «Климентовой Литургии» — так называется Литургия, изложенная в 5–15‑й главах VIII книги «Апостольских постановлений». После того, как диакон просит удалиться тех, кому присутствовать при таинстве не положено, он говорит: «Со страхом и трепетом станем перед Господом прямо, чтобы принести жертву». Затем диаконы подносят дары епископу у алтаря. Откуда они их приносят — нигде не сказано. Ничего не сказано и о каких-либо песнопениях, сопровождающих это действие.
Из сочинений святителя Иоанна Златоуста мы узнаем, что когда наступало время вносить хлеб и вино для Евхаристии, епископ снова приветствовал народ словами «Мир всем». После обычного ответа диакон обращался к народу: «Приветствуйте друг друга святым лобзанием». Никто ничего не пел, иначе бы объяснявший народу каждую мелочь святитель это бы упомянул. На то время, пока диакон проносил дары, наступала заметная пауза, либо это было совершенно незаметным действием.
В «Поучении тайноводственном» Феодора Мопсуестийского есть обширное описание Литургии в Антиохии, внезапно наполняемое довольно развернутой символикой: «Диаконы вносят это приношение, которое они помещают и расставляют на внушающем священный трепет престоле — это зрелище, внушающее священный трепет даже праздным наблюдателям. В этих символах мы должны видеть Христа, который теперь выходит и отправляется на страдания, который в следующий момент будет заклан за нас на алтаре. И когда жертва, которая вот-вот будет принесена, вносится в священных сосудах — на дискосе и в чаше, вы должны думать, что это выходит Христос Господь, ведомый на страдания с невидимым воинством служащих Ему, которое также присутствовало, когда свершались те спасительные страсти… И когда они выносят сосуды, они кладут их на святой престол, чтобы полностью представить страсти… Престол отныне становится как бы гробницей, Того, Кто как бы уже претерпел страдания. Вот почему диаконы, простирающие покровы на престоле, тем самым символически представляют погребальные пелены, стоят по сторонам алтаря и овевают возду́хом (то есть особым платком. — Игум. С.) Святое Тело, дабы ничто на него не попадало. Этим обрядом они показывают величие Тела, там лежащего, которое вскоре воскреснет к бессмертной своей природе… С великим страхом следует укладывать его, блюсти и охранять. Всё это происходит в полной тишине, ибо, хоть Литургия ещё не началась (! — Игум. С.), всё равно подобает наблюдать вынос и положение столь великих и чудесных вещей в размышлении, и страхе, и тихой и безмолвной молитве, не говоря ничего… В Евхаристических дарах мы вспоминаем смерть Господа, ибо они являют нам воскресение и несказанные блага» (Cf. Taft, The Great Entrance, p. 35).
Как отмечает известный литургист Хью Уайбру, «неизвестно, когда и по каким причинам кому-то пришло в голову так толковать внесение хлеба и вина, но именно этому толкованию предстояло оказать глубокое влияние на византийскую Литургию. Акцент здесь делается не на цели, которой служит эта процессия, а на самой процессии; именно она представлена как точка, на которой фокусируется сознание прихожан… Когда вносят хлеб и вино, надо воспринимать их символами Христа, идущего на смерть, а когда они лежат на престоле — символами Его мертвого Тела. В любом случае, это толкование подразумевает, что это уже не просто хлеб и вино, и тем самым прокладывается путь для византийского обряда Предложения (Prothesis), в котором приготовление Евхаристических хлеба и вина в ризнице до начала собственно Литургии символизирует страдания и смерть Христа. А это, в свою очередь, открывает возможность интерпретировать саму Евхаристию как воспоминание о Его воскресении».
В Златоустовых проповедях, произнесенных в Антиохии, не упоминается ничего подобного, и можно предположить, что в константинопольской Литургии начала V века внесение хлеба и вина сохраняет первоначальную простоту и чисто практический характер.
Хлеб святой и повседневный
Христос вкушал с учениками самый разный хлеб — и дрожжевой, «квасной» артос, и пресную мацу. Несомненно, что и первые евхаристические собрания не выделяли для этого какой-то особый вид хлеба, и лишь в течение столетий сложился обычай приносить в храм для Евхаристии самый лучший хлеб, который можно было найти.
В Риме и Византии это был дрожжевой хлеб — силигнит, который пекли только для богатых людей из высших сортов пшеницы. Именно его до IХ века использовали и на Востоке, и на Западе, прежде чем там окончательно вошли в обиход опресноки.
Единой формы и размера для просфор в древности не было. Если в Египте сложилась традиция совершать Евхаристию на довольно крупных (около 30 см в диаметре) пышных хлебах с крестообразной печатью, то в Антиохии использовались хлебцы диаметром 6 см, со специальной печатью, позволяющей легко разделить каждый из них на несколько одинаковых частиц. Естественно, их было довольно много, чтобы хватило всем. Никаких кубических «агнцев», а тем более проскомидийных поминальных частиц ещё не вынимали и даже не представляли, зачем это делать.
Как можно видеть на древних мозаиках (например, «Умножение хлебов и рыбы» в галилейской Табхе), в Палестине и Антиохии в V веке хлеб для причащения был сирийского типа — небольшого размера с крестообразной печатью-надрезом. А на византийской мозаике «Гостеприимство Авраама» в церкви Сан-Витале в Равенне (547 год) видим, как Авраам угощает ангелов классическим римским хлебом покрупнее, надрезанным крестообразно. Похожий по размеру и форме на силигнит хлеб — panis quadratus — круглая буханка, разделенная на четыре части (quadra) насечками, обычно крестообразными для более удобного отламывания, был найден ещё при раскопках в Помпеях. Иногда буханку делили на 8–10 частей. В среднем диаметр такой буханки составлял 20–33 см, а вышина 2,5–5 см. Иногда для удостоверения качества хлеба или указания имени пекаря использовались штампы из свинца. Со временем такие штампы стали украшаться изображением креста и соответствующими надписями и приближаться к привычным нам священным печатям на просфоре ИС ХС + НИ КА.
Св. Герман Константинопольский (†740) упоминает о проскомидии во время Херувимской песни. Речь идет о появившемся в период с VII по Х век обычае счищать жесткую корку с боков хлеба для удобства последующего вкушения, прочерчивать ножом-копием сверху хлеба крест, надрезать его снизу для удобства последующего преломления и готовить таким образом не один агнец, как сейчас, а несколько, расставляя блюда с ним — ди́скосы, весьма отличающиеся от современных (их можно увидеть в Византийском зале Эрмитажа, например), крестообразно по всему престолу между несколькими чашами.
После Х века сложился обычай совершать Литургию лишь на одном хлебе, а другие использовать для поминальных частиц.
Кстати, ви́на тоже отличались по качеству. Были сорта горьковатые, напоминающие уксус. Такие до сих пор можно встретить на будничных Литургиях на Святой Горе Афон и в простых магазинах-киосках в Анталии на юге Турции. Для питья его точно надо разбавлять водой. А самым низким по качеству считалось египетское вино. Оно было горьким, дешевым и называлось «мареотик», т. к. производилось в районе озера Мареотида. Наиболее же качественным было вино из Палестины, также ценился мускат из Киликии (Армения). А в церквах Амиды (совр. Диярбакыр, расположенный в Курдистане на Юго-Востоке Турции) готовили порошкообразное вино. После длительного пребывания на солнце оно высыхало до состояния порошка. Растворенный в воде, этот порошок давал жидкость, напоминающую по вкусу вино.
Тишина и Херувимская песнь
Итак, в IV веке в Константинополе дары переносят в подчеркнутом и осознанном молчании, а в Антиохии это детально разработанная церемония, наполненная сложными богословскими смыслами. Естественно, это не могло не привести к появлению песнопений, объясняющих смысл такого шествия. И такое песнопение вскоре появляется — это 23‑й псалом.
Первое свидетельство о его пении мы встречаем в неожиданном контексте, свидетельствующем, что все эти процессы проходили не без сопротивления думающих людей. Патриарх Константинопольский Евтихий (552–582) в своей проповеди о праздновании Пасхи и святой Евхаристии крайне неодобрительно отзывался о поклонении, которое народ оказывал проносимым через храм хлебу и вину:
«Глупо поступают те, кто учит народ исполнять известные псалмопения в то время, как служители готовы принести к алтарю хлеб приношения и новосмешанную чашу. В этой песне, которую они считают подходящей к случаю, народ говорит, что вот вносят Царя славы, подразумевая при этом вносимое, несмотря на то что оно ещё не освящено архиерейским призыванием, — разве что они понимают под тем, что поется, что-нибудь другое. Ведь говорит Афанасий Великий в своей проповеди новокрещенным: „Вы увидите, как левиты (то есть диаконы) вносят хлеб и чашу с вином и ставят их на престол. И пока прошения и молитвы над ними не завершены, хлеб остается не более чем просто хлебом“» (Taft, The Great Entrance, p. 84).
Осуждая не на то направленное благочестие, Евтихий между делом сообщает, что внесение даров сопровождалось «псалмопением». Упоминание «Царя славы» отсылает нас к конкретному псалму — 23‑му, ибо этот образ встречается только в нём.
Итак, судя по всем имеющимся у нас сведениям, внесение даров в начале VI века сопровождалось 7–10 стихами 23‑го псалма с «Аллилуия» в качестве рефрена. Ближе к концу того же VI века к рефрену добавилась Херувимская песнь в нынешнем варианте. Историк-монах Георгий Кедрин (XII век) сообщает, что император Юстин II повелел исполнять её на девятом году своего царствования (573–574). Тогда же было постановлено петь в Великий Четверг гимн «Вечери твоей тайной».
Кроме этих двух песен на Литургии Великой Субботы исполняют песнь «Да молчит всякая плоть человеческая». Её, по-видимому, включили в константинопольский обряд много позже — в XI или XII веках, позаимствовав из иерусалимской Литургии, и заменяли ею, когда считали нужным, Херувимскую песнь. В праздники использовались и другие Херувимские песни. Как свидетельствует выдающийся русский литургист современности иерей Михаил Желтов, одна из стихир, ныне помещенная в рождественском богослужении на «Господи, воззвах», в древней иерусалимской Литургии по чину апостола Иакова исполнялась в Рождественский сочельник и на само Рождество Христово в качестве Херувимской песни, отсюда и тема приношения в ней:
«Что мы принесем Тебе, Христе, ибо Ты явился на земле, как Человек, нас ради? Каждое из сотворенных Тобой созданий благодарение Тебе приносит: Ангелы — пение, небеса — звезду, волхвы — дáры, пастыри — чудо, земля — вертеп, пустыня — ясли, мы же — Матерь Деву. Сущий прежде веков, Боже, помилуй нас!»
Эти песни использовались вначале как тропари-припевы, рефрены к псалму с добавлением уже привычного «Аллилуия», которое пели и раньше. Исполняли их в той же манере, что и входные песнопения: сначала тропарь трижды пели певчие, потом, тоже трижды, — народ. Занимало это довольно много времени, что при масштабе процессий в таком храме, как Святая София, вполне оправданно и даже необходимо. В храмах поменьше могли обходиться меньшим числом стихов из псалма; кроме того, роль певчих там могли брать на себя священники и диаконы.
Пока диаконы раскрывали плат (будущий антиминс) и уходили в ризницу-скевофилакию за сосудами и дарами, а затем торжественно вносили хлеб и вино, епископ, а с ним и пресвитеры омывали руки в знак символического очищения и тихо молились перед престолом, приготовляясь к анафоре. Диаконы доходили до алтаря, в соответствующем порядке сами возлагали на престол дары и совершали перед ними каждение. (Вначале все действия совершали только диаконы, а священники стали принимать участие в Великом входе лишь значительно позже.)
Песнопение, сопровождающее внесение даров в византийском обряде, вводит молящихся в последующую часть Литургии. Это не просто «музыкальное сопровождение» идущей с дарами процессии. В нём стали видеть указание на входящего Христа, в связи с чем призывали молящихся отложить все мiрские заботы. Она предвосхищает пение Трисвятой песни ангелов «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф» на анафоре, упоминая о ней («трисвятую песнь воспевая») и подготавливая к её пению. Все виды Херувимских песен выражают общую для всего Востока идею, которую ввел в обиход св. Дионисий Ареопагит: земная Литургия — это отражение в соответствующих символах Литургии небесной; там Христа сопровождают ангелы, здесь — диаконы.
Шествие мирян?
Как заверяет нас Хью Уайбру, доподлинно известно, что в VII веке хлеб и вино для Евхаристии в Великой церкви вносили из сосудохранилища, расположенного близ северовосточного угла храма. Такие же ризницы были устроены и в других городских церквах. Там хранили священные сосуды и книги, а священнослужители готовились к службе и приготовляли к последующему переносу в храм принесенные народом дары.
Пока епископ читал молитву об оглашенных, диаконы направлялись в сосудохранилище. Взяв дискосы и чаши, они возвращались в сопровождении свечей, кадил и опахал. У престола их уже ожидал епископ. Если на Литургии официально присутствовал император, то он встречал процессию у входа на солею, сопровождая её до середины алтарной преграды, и после возвращался на свое место в южном боковом нефе. Однако на Востоке (в отличие от Запада) миряне — и даже сам император — никогда не переносили хлеб и вино сами.
«Обратите внимание, например, — пишет архимандрит Роберт Тафт, — на правило 69 Трулльского собора (Mansi 11, 973) προσάξαι δῶρα; или декрет императора Феодосия II (Mansi 5, 441), постановившего, что император должен выйти из алтаря после совершения приношения даров; и Никита Стифат в Книге церемоний (X в.) никогда не упоминает хлеба и вина».
Это особенно ясно из описания пасхальной Литургии в храме Святой Софии: император приносит свои дары при входе в храм, Малом входе; приносит драгоценные сосуды и монеты, а не хлеб и вино; а на Великом входе он не только не делал приношений, но даже и не входил в алтарь. Патриарх встречал императора у входа в храм, и они вместе шли к алтарю. «По достижении святых врат [т. е. алтарной ограды] патриарх вступает в святилище, и император после возжигания свечей и молитвы отдает свечи придворному и направляется в святилище. <…> И после молитв перед святой трапезой распростирает два илитона и помещает на них принесенное в дар: два дискоса и две чаши. Затем он целует святые покровы и, взяв апокомбион [деньги] из рук придворного, кладет их на святую трапезу и выходит из святилища».
Когда священные дары готовы к перенесению, император облачается в мантию и, сопровождаемый охраной и придворными, шествует к месту, где находятся выносные подсвечники, встречает процессию с дарами возле амвона и вместе с ней следует в святилище, но в алтарь не входит, а стоит на солее со светильником, пока святые дары не пронесут. Затем император и патриарх низко кланяются друг другу, и император в сопровождении свиты возвращается обратно на свое место в метаторий.
«Приносящий и приносимый»
Конечно, рано или поздно должна была появиться особая молитва, подчеркивающая святость происходящего. И в Кодексе Барберини мы уже встречаем молитву, которую священнику полагается тихо читать за самого себя во время Херувимской песни. Она есть только в Литургии св. Василия, но её наверняка читали и в другом, златоустовом чинопоследовании. Молитва говорит о Христе как о «приносящем (жертву) и приносимом (в жертву), освящающем и освящаемом». Из множества вариантов общепринятым в конце концов стал «приносящий и приносимый, приемлющий и раздаваемый». В XII веке вокруг этих слов разгорелись богословские споры. Если Христос — одно из Лиц Троицы, а именно Тот, кто приносит Евхаристическую жертву, то можно ли говорить, что Он её и принимает? Два Собора, собиравшиеся в Константинополе в 1156 и 1157 годах, постановили, что Евхаристическая жертва приносится Христом Пресвятой Троице, то есть Отцу, Святому Духу и Себе Самому.
Как отмечает Хью Уайбру, молитва Херувимской песни — одна из тех частных молитв священника, которые называют «апологиями», и это единственная из молитв Литургии, которая произносится от первого лица единственного числа, что совершенно чуждо классической литургической традиции Церкви. Это, а также и то, что молитва обращена ко Христу, указывает на её сравнительно позднее происхождение.
Лобзание мира
Это совершенно неочевидно для современных участников Литургии, но неотъемлемой частью Великого входа является и ритуальное приветствие — поцелуй, символизирующий мир между прихожанами. Это древнейший христианский обряд, и до IX века и ещё некоторое время спустя таким лобзанием мира после завершения Великого входа обменивались все присутствующие в храме — священнослужители со священнослужителями, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами.
Шествие славы
Между XI и XIV веками в Великом входе произошло несколько заслуживающих внимания перемен. Во-первых, в процессии теперь неизменно принимали участие священники. Конечно, если диаконов не было или был только один, священнику и раньше приходилось помогать при внесении даров и всего необходимого для службы; но уже в X веке священники стали нести священные сосуды, даже если диаконов было достаточно.
Таким образом, в шествии стали участвовать все священнослужители, кроме епископа, даже если им нечего было нести. А несли на Великом входе всё, что могли, — для создания атмосферы особой торжественности: рипиды, копие, лжицу, покровцы, громадный плат-возду́х. Носили даже дарохранительницы (их называли Сионы или Иерусалимы) малые и большие. Великий вход настолько превосходил блеском и торжественностью всё остальное в Литургии, что даже смог представлять её в иконографии. Несмотря на предостережения патриарха Евфимия, народ по-прежнему встречал Великий вход с ревностью, едва не преступавшей границ благочестия. Люди клали перед дарами земные поклоны, простирались ниц перед процессией, чтобы священники через них переступали, просили прикоснуться к ним священными сосудами. Известный литургист Николай Кавасила в 1350 году даже счел необходимым особо напоминать, что дары ещё не освящены. Но всё бесполезно: излишне сверхблагоговейное отношение к этой процессии наряду с прохладным равнодушием к собственно освящению даров и анафоре в народе можно встретить до сих пор.
Поминовения
Во время шествия произносились различные поминовения. Патриарх Филофей предписывает одно общее: «Всех нас да помянет Господь Бог наш во Царствии Своем». Его произносили тихо, не прерывая пения Херувимской. Священник тем самым отвечал на просьбы людей помолиться о них, так люди участвовали в Литургии. Проходя по храму, он мог произнести такое поминовение на фоне пения хора несколько раз.
Поначалу это поминовение не имело четко установленной формулы. Самое раннее упоминание этого обычая восходит к XII или XIII веку. К середине XIV века особого поминовения удостаивались император и патриарх, если они присутствовали на Литургии. К XV веку и общее поминовение, и поминовения важных лиц, присутствующих на службе, стали произносить вслух, причем после Великого входа. Но постепенно поминовений накопилось столько, что ими стали прерывать Херувимскую песнь, расколовшуюся из-за этого на две части.
Изменение коснулось и порядка возложения даров на престол. Если прежде это делал тот же диакон, который нес дискос и чашу, то с XIII века священник начал принимать их от диакона и сам ставить их на престол. Соответственно, на архиерейской Литургии это делал епископ. Так ещё одна литургическая функция перешла от низших чинов церковной иерархии к высшим.
Как отмечает Уайбру, «интерпретация этого действия как символа погребения Христа породила к XIV в. и соответствующий текст. Филофей предписывает священникам произносить в этот момент тропарь „Благообразный Иосиф“. Позже к нему добавились и другие тропари, повествующие о смерти, погребении и воскресении Христа и взятые из песнопений Страстной пятницы, Великой субботы и пасхальной недели. Много разных текстов было введено в разные моменты Великого входа, например — псалом 50, Символ веры, Молитва Господня, Трисвятое. Не все они сохранились в чинопоследовании навсегда, но все были связаны исключительно с благочестием священнослужителей».
Проблемы и решения
Сегодня Великий вход — красивый и любимый церковным народом обряд, которому придают гораздо бо́льший смысл, по сравнению с изначальным. Настолько бо́льший, что даже остатки ладана, которым кадили на Херувимской песне, тоже называются «херувимским ладаном» и традиционно используются в народе как оберег и особое лекарство.
Однако наряду с этими отголосками прошлого усиливается и стремление людей молиться осмысленно, наделяя драгоценные литургические обряды смыслами, которые уместны в христианстве и восходят к замыслу Христа о Евхаристии.
Немаловажным здесь является и восприятие Великого входа как де́ла всей Церкви, где принесенные верными дары переносятся на алтарь для освящения. Такое восприятие этого шествия позволяет иначе взглянуть на Литургию, ощутить её общим делом христиан, а не только «синтезом искусств» для пассивного зрителя.
Именно в свете такого взгляда можно только приветствовать стремление мирян усиливать своё участие и в принесении даров, и в самом Великом входе по меньшей мере как свещеносцев, а по большей — как участников процессии, передающих священнослужителям хлеб, воду и вино в соответствии с древней традицией, пусть даже это и не имеет прямых прецедентов в византийской Литургии.
Ведь эти обряды не переданы нам Христом и не являются частью нашего вероучения, хоть и являются, несомненно, отражением этого вероучения. Обряды регулярно меняются, в древности радикальнее и стремительнее, в последние 200–300 лет медленнее, но этот процесс не останавливается на всеправославном уровне, даже если это мало заметно в жизни отдельного прихода или одной Поместной Церкви.
Поэтому не стоит бояться знания об изначальном, практическом значении обоих «входов» — Малого и Великого. Это никак не вредит личной вере христианина, а помогает лучше осознать их значение, молиться Богу разумно, сделать Литургию делом своей жизни.
