Великий вход: парадоксы величия
Вглубь веков
Для неподготовленного созерцателя Таинства Евхаристии Великий вход — как и Малый — представляет собой парадоксальное шествие, не имеющее практического значения, но предельно насыщенное богословской символикой. Судите сами: из алтаря в алтарь торжественно выходят и входят обратно священнослужители, с обязательным участием священника, но никогда не епископа, неся один дискос и одну чашу, даже если потом причащение будет совершаться из нескольких чаш. Шествие сопровождает красивое пение «Херувимской песни», разрываемой посередине для поминовения церковных властей и христиан вообще. Во время этого шествия переносят ещё простые хлеб и вино для последующего освящения, но вся святоотеческая символика действия недвусмысленно говорит о вхождении в алтарь Христа, а не о внесении продуктов питания… Для пытливого разума загадок и вопросов тут много, и чтобы понять, что есть что и почему, естественно начать с самого начала — с раннехристианской Литургии, и проследить развитие Великого входа по мере его усложнения: и литургического, и символического.
Трапеза Господня
Первые 150–200 лет существования христианства евхаристические собрания были закрытыми от посторонних взоров ужинами всей общины и устраивались вскладчину: каждый приносил с собой свою пищу и вкушал её за общим столом. Такой обычай — э́ранос — был распространен среди членов религиозных и профессиональных гильдий, и христиане тут не отличались от остальных. Но Христовы идеалы любви и братства принимались новообращенными последователями Христа не сразу. Апостол Павел, например, упрекает коринфских христиан, которые не делились друг с другом принесенным, за отсутствие братской любви и предостерегает их от такого поведения в довольно жестких выражениях: «Всякий раз, когда вы едите хлеб сей и пьете чашу сию, смерть Господню возвещаете, доколе Он придет. Посему, кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает. Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы. Будучи же судимы, наказываемся от Господа, чтобы не быть осужденными с миром. Посему, братия мои, собираясь на вечерю, друг друга ждите. А если кто голоден, пусть ест дома, чтобы собираться вам не на осуждение» (1 Кор. 11, 26–34).
Здесь — самое начало будущей величественной процессии Великого входа: до начала общей трапезы люди приносят с собой еду, в том числе хлеб и вино для освящения, а после чтений Писания и проповеди диаконы раскладывают их на столе для общей трапезы. Вот, собственно, и весь смысл Великого входа, который по сути не изменился за два прошедших тысячелетия.
Приношение верных
С самых первых веков и на Востоке, и на Западе участники Литургии сами приносили вино и хлеб для Евхаристии. Однако к тому времени, о котором имеются ясные исторические свидетельства, в практике Востока и Запада уже наблюдаются расхождения. На Западе после чтений из Священного Писания, проповеди и общих молитв миряне подносили хлеб и вино к алтарной преграде, где их принимали диаконы и необходимое количество даров оставляли на алтаре для освящения. На Востоке же дары — хлеб, вино, елей, свечи и т. п. — ещё до начала богослужения, при входе в храм, где совершалась Евхаристия, оставляли на столе у дверей либо относили в специальную комнатку недалеко от входа, как об этом свидетельствуют «Поучения апостолов» (Didascalia Apostolorum) — документ сирийского происхождения, датируемый серединой III века. А после Литургии Слова (сейчас мы называем её Литургией оглашенных) диаконы переносили на алтарь необходимое для освящения и причащения количество хлеба и вина.
До V века даже в Константинополе это было чисто практическое действие, и его производили без всякой церемонии, без особых молитв, пения и даже столь привычного нам каждения, вошедшего в практику христианской Церкви лишь с середины IV века. Ведь до начала III века христиане собирались преимущественно в частных домах: в Риме и других крупных городах — в больших апартаментах среди жилых кварталов, в прочих местностях — в маленьких домах с внутренними двориками.
Первое из имеющихся у нас описаний Евхаристии содержится в «Первой апологии» св. Иустина Мученика, уроженца Малой Азии, ставшего христианским учителем в Риме. Она написана около 160 года по Р. Х. Защищая обычаи христиан, Иустин описывает воскресную Евхаристию, а также ту, которая следовала сразу за крещением. Воскресное евхаристическое богослужение состояло из чтения Писания, проповеди и просительной молитвы и заканчивалось лобзанием мира. После молитвы хлеб и вино, смешанное с водой, приносили предстоятелю. Тот возносил над хлебом и вином молитву благодарения — возносил как мог, экспромтом, потому что единого для всех текста Евхаристической молитвы ещё не было. Впрочем, общие темы уже наметились: он благодарил за всё творение, за искупление крестом Христовым, за то, что мы этого удостоены как царственное священство (см. 1 Петр. 2, 9), в силу чего христиане в принципе имеют возможность совершать Евхаристическое жертвоприношение.
Аналогичные мотивы звучат в «Апостольском предании» св. Ипполита Римского (начало III века). Через благодарение и благодарственное приношение хлеба и чаши по-прежнему воспоминаются страдания Христовы. Хотя Ириней Лионский в конце II века подчеркивал, что Евхаристия — это благодарственное приношение земных начатков, в конце концов возобладала точка зрения св. Киприана: приносимая в обряде Евхаристии жертва — это образ страданий Христовых.
Регулярное причащение всех участников Литургии считалось необходимым. Так же отчетливо Церковь заявляла: то, чему причащаются, — не простая еда и питье, а Тело и Кровь Христа, духовная и небесная пища.
Имперский блеск
После легализации христианства в 313 году епископы были приравнены к имперским чиновникам и получили атрибуты власти (а избранные из чиновников епископы, которых было немало, и не снимали их с себя): предносные подсвечники, кадильницы, особые магистратские ленты на плечах и пр. Главное религиозное действие пышной империи тоже становится пышным. Развивается и усложняется церемониал богослужения в целом.
Интересные подробности богослужения того времени содержатся в «Климентовой Литургии» — так называется Литургия, изложенная в 5–15‑й главах VIII книги «Апостольских постановлений». После того, как диакон просит удалиться тех, кому присутствовать при таинстве не положено, он говорит: «Со страхом и трепетом станем перед Господом прямо, чтобы принести жертву». Затем диаконы подносят дары епископу у алтаря. Откуда они их приносят — нигде не сказано. Ничего не сказано и о каких-либо песнопениях, сопровождающих это действие.
Из сочинений святителя Иоанна Златоуста мы узнаем, что когда наступало время вносить хлеб и вино для Евхаристии, епископ снова приветствовал народ словами «Мир всем». После обычного ответа диакон обращался к народу: «Приветствуйте друг друга святым лобзанием». Никто ничего не пел, иначе бы объяснявший народу каждую мелочь святитель это бы упомянул. На то время, пока диакон проносил дары, наступала заметная пауза, либо это было совершенно незаметным действием.
В «Поучении тайноводственном» Феодора Мопсуестийского есть обширное описание Литургии в Антиохии, внезапно наполняемое довольно развернутой символикой: «Диаконы вносят это приношение, которое они помещают и расставляют на внушающем священный трепет престоле — это зрелище, внушающее священный трепет даже праздным наблюдателям. В этих символах мы должны видеть Христа, который теперь выходит и отправляется на страдания, который в следующий момент будет заклан за нас на алтаре. И когда жертва, которая вот-вот будет принесена, вносится в священных сосудах — на дискосе и в чаше, вы должны думать, что это выходит Христос Господь, ведомый на страдания с невидимым воинством служащих Ему, которое также присутствовало, когда свершались те спасительные страсти… И когда они выносят сосуды, они кладут их на святой престол, чтобы полностью представить страсти… Престол отныне становится как бы гробницей, Того, Кто как бы уже претерпел страдания. Вот почему диаконы, простирающие покровы на престоле, тем самым символически представляют погребальные пелены, стоят по сторонам алтаря и овевают возду́хом (то есть особым платком. — Игум. С.) Святое Тело, дабы ничто на него не попадало. Этим обрядом они показывают величие Тела, там лежащего, которое вскоре воскреснет к бессмертной своей природе… С великим страхом следует укладывать его, блюсти и охранять. Всё это происходит в полной тишине, ибо, хоть Литургия ещё не началась (! — Игум. С.), всё равно подобает наблюдать вынос и положение столь великих и чудесных вещей в размышлении, и страхе, и тихой и безмолвной молитве, не говоря ничего… В Евхаристических дарах мы вспоминаем смерть Господа, ибо они являют нам воскресение и несказанные блага» (Cf. Taft, The Great Entrance, p. 35).
Как отмечает известный литургист Хью Уайбру, «неизвестно, когда и по каким причинам кому-то пришло в голову так толковать внесение хлеба и вина, но именно этому толкованию предстояло оказать глубокое влияние на византийскую Литургию. Акцент здесь делается не на цели, которой служит эта процессия, а на самой процессии; именно она представлена как точка, на которой фокусируется сознание прихожан… Когда вносят хлеб и вино, надо воспринимать их символами Христа, идущего на смерть, а когда они лежат на престоле — символами Его мертвого Тела. В любом случае, это толкование подразумевает, что это уже не просто хлеб и вино, и тем самым прокладывается путь для византийского обряда Предложения (Prothesis), в котором приготовление Евхаристических хлеба и вина в ризнице до начала собственно Литургии символизирует страдания и смерть Христа. А это, в свою очередь, открывает возможность интерпретировать саму Евхаристию как воспоминание о Его воскресении».
В Златоустовых проповедях, произнесенных в Антиохии, не упоминается ничего подобного, и можно предположить, что в константинопольской Литургии начала V века внесение хлеба и вина сохраняет первоначальную простоту и чисто практический характер.
Хлеб святой и повседневный
Христос вкушал с учениками самый разный хлеб — и дрожжевой, «квасной» артос, и пресную мацу. Несомненно, что и первые евхаристические собрания не выделяли для этого какой-то особый вид хлеба, и лишь в течение столетий сложился обычай приносить в храм для Евхаристии самый лучший хлеб, который можно было найти.
В Риме и Византии это был дрожжевой хлеб — силигнит, который пекли только для богатых людей из высших сортов пшеницы. Именно его до IХ века использовали и на Востоке, и на Западе, прежде чем там окончательно вошли в обиход опресноки.
Единой формы и размера для просфор в древности не было. Если в Египте сложилась традиция совершать Евхаристию на довольно крупных (около 30 см в диаметре) пышных хлебах с крестообразной печатью, то в Антиохии использовались хлебцы диаметром 6 см, со специальной печатью, позволяющей легко разделить каждый из них на несколько одинаковых частиц. Естественно, их было довольно много, чтобы хватило всем. Никаких кубических «агнцев», а тем более проскомидийных поминальных частиц ещё не вынимали и даже не представляли, зачем это делать.
Как можно видеть на древних мозаиках (например, «Умножение хлебов и рыбы» в галилейской Табхе), в Палестине и Антиохии в V веке хлеб для причащения был сирийского типа — небольшого размера с крестообразной печатью-надрезом. А на византийской мозаике «Гостеприимство Авраама» в церкви Сан-Витале в Равенне (547 год) видим, как Авраам угощает ангелов классическим римским хлебом покрупнее, надрезанным крестообразно. Похожий по размеру и форме на силигнит хлеб — panis quadratus — круглая буханка, разделенная на четыре части (quadra) насечками, обычно крестообразными для более удобного отламывания, был найден ещё при раскопках в Помпеях. Иногда буханку делили на 8–10 частей. В среднем диаметр такой буханки составлял 20–33 см, а вышина 2,5–5 см. Иногда для удостоверения качества хлеба или указания имени пекаря использовались штампы из свинца. Со временем такие штампы стали украшаться изображением креста и соответствующими надписями и приближаться к привычным нам священным печатям на просфоре ИС ХС + НИ КА.
Св. Герман Константинопольский (†740) упоминает о проскомидии во время Херувимской песни. Речь идет о появившемся в период с VII по Х век обычае счищать жесткую корку с боков хлеба для удобства последующего вкушения, прочерчивать ножом-копием сверху хлеба крест, надрезать его снизу для удобства последующего преломления и готовить таким образом не один агнец, как сейчас, а несколько, расставляя блюда с ним — ди́скосы, весьма отличающиеся от современных (их можно увидеть в Византийском зале Эрмитажа, например), крестообразно по всему престолу между несколькими чашами.
После Х века сложился обычай совершать Литургию лишь на одном хлебе, а другие использовать для поминальных частиц.
Кстати, ви́на тоже отличались по качеству. Были сорта горьковатые, напоминающие уксус. Такие до сих пор можно встретить на будничных Литургиях на Святой Горе Афон и в простых магазинах-киосках в Анталии на юге Турции. Для питья его точно надо разбавлять водой. А самым низким по качеству считалось египетское вино. Оно было горьким, дешевым и называлось «мареотик», т. к. производилось в районе озера Мареотида. Наиболее же качественным было вино из Палестины, также ценился мускат из Киликии (Армения). А в церквах Амиды (совр. Диярбакыр, расположенный в Курдистане на Юго-Востоке Турции) готовили порошкообразное вино. После длительного пребывания на солнце оно высыхало до состояния порошка. Растворенный в воде, этот порошок давал жидкость, напоминающую по вкусу вино.
Тишина и Херувимская песнь
Итак, в IV веке в Константи