В поисках идеального христианина

Многие новомученики оставили по себе проповеди, статьи, трактаты, диссертации. По текстам, хотя бы пунктирно, можно проследить эволюцию их взглядов и столкновение этих взглядов с суровой социальной реальностью. Попробуем посмотреть, выдержало ли мировоззрение протоиерея Философа Орнатского проверку практикой — той, к которой Господь призвал Церковь в начале XX века.

СОЗНАНИЕ БОГОДЕТСТВА

«Всё, что тебе нужно — это любовь…» Припев этой сов­сем не христианской песни еще в детстве казался мне выражением какой-то глубинной общечеловеческой истины, которую все принимают, не все могут ясно выразить, а те, кто могут, часто выражают извращенно. Потом (когда я вырос) оказалось, что с точки зрения христианской антропологии, этики, аскетики и прочая, любовь — это действительно самое нужное и драгоценное, но это отнюдь не то, о чем пели «Битлз», и совсем не то, что предлагает «обычная жизнь». В этой обычной жизни и любовь — обычная, то есть, как и всё в мире, смешанная с ненавистью и страданием в равных пропорциях. Может быть, я и не понял значение слова «любовь» в очищенном, павловом, и совсем загадочном иоанновом («Бог есть любовь») смысле, но оно теперь — призывный сигнал и маячок: ага, богослов говорит о любви, значит, нужно прислушаться — не фальшивит ли, не путает ли любовь Божью с многоразличной человеческой.

В 1883–1884 годах Философ Орнатский, тогда еще студент СПбДА, опубликовал в «Трудах Киевской духовной академии» работу под названием «Учение Шлейермахера о религии» (возможно, она была зачтена Философу Николаевичу как кандидатская диссертация, поскольку сведений о какой-либо другой защищенной им работе не имеется). И вот в этом со скучным названием труде будущий священномученик излагает внятно и последовательно свое учение о любви. Первые три главы — видимо, в соответствии с требованиями, предъявлявшимися к студенческим работам, — он добросовестно посвящает изложению философии Шлейермахера. Но в четвертой — «критический разбор», тоже предполагаемый требованиями, но и принуждающий к самостоятельности мысли.

Разбирая шлейермахерово определение религии как «чувствования безусловной зависимости», Философ Николаевич недоумевает: какая узкая и сниженная трактовка отношений человека и Бога! Ведь даже в самом сознании зависимости кроется сознание свободы («я зависим, а значит, могу освободиться»). Но религия — это куда больше, чем простое признание величия Бога и моего ничтожества. Это путь от элементарного восторга перед несоизмеримостью Большого и малого к небывалому, сложно представимому соединению Большого и малого, Бога и человека. А это невозможно без постепенного освобождения человека, который на этом пути всё меньше раб и всё больше сын. «Кто умаляет или совсем отрицает значение в религии свободы, как делает Шлейермахер своим догматическим определением религии, тот тем самым отнимает у нее один из её существенных элементов. По нашему мнению, единственно правильным определением религии может быть признано только то, в котором удерживаются все существенно входящие в религию субъективные элементы, а такое определение дается не в ином каком понятии о религии, как только в понятии о ней, как сознании богодетства или богосыновства, ибо насколько человек сознает себя в отношении к Богу как дитя, настолько он и стремится тогда возвыситься к Нему (элемент свободы) и покорно предается Ему (элемент зависимости) и вместе с тем имеет любовь к Нему».

Итак, христианская любовь — это любовь ребенка, или «глубочайшее сознание детства перед Богом». Философ Орнатский нащупывает язык, на котором в то время, тем более в академической среде, никто не говорил. Нечто подобное (supernatural childhood before God, «сверхъестественное детство перед Богом») «изобретет» — но гораздо позже и без всякого влияния отца Философа — итальянский богослов Романо Гуардини. Впрочем, источник вдохновения студентаСПбДА не так уж сложно установить. Это Ф. М. Достоевский, поклонником которого был Ф. Н. Орнатский и для которого ребенок — синоним святого или ангела, для которого «всё, что относится к детям, — чисто, светло и прекрасно» (одно из писем писателя).

САРОВСКИЙ ПАРАДОКС

Но Философ Николаевич — всё же не литератор, он (по крайней мере, в ту пору) академический богослов, и свое прозрение должен привести в порядок и соотнести с «нормой». Для этого он обращается к традиционной двухчастной структуре внутреннего человека: сердце + разум. Да, сердце — средоточие духовной жизни, в нем содержатся и из него исходят все чувствования, мысли и желания. Но для того чтобы мысли и желания были осознанны, понятны, ясны и определенны, чтобы человек в своих поступках мог ими руководствоваться и, вообще говоря, жить именно в качестве человека, эти самые мысли и желания должны быть испытаны светом разума. Только на этом уровне рождается мораль и религия. Ребенок не исчезает, ведь «истинный христианин не иначе сознает себя в отношении к Богу, как дитя в отношении к отцу». Но, кажется, становится сознательным ребенком, который чистое (детское) сердце приносит на суд взрослого (никудане денешься) разума.

Масштабных трактатов отец Философ больше никогда не писал. Из-под его пера выходили нравоучительные брошюры, статьи и, конечно, проповеди. Пожалуй, самыми значительными из них, поразившими многих современников и дажегосударя Николая II, стали «Саровские поучения» — семь проповедей, произнесенных во время торжественной канонизации преподобного Серафима в 1903 году. В этих поучениях есть один парадокс, может быть, даже двусмысленность, свойственная синодальному богословию начала XX века.

С одной стороны, в них со всей искренностью и благоговением рассказывается о подвиге Серафима Саровского, человека, как бы сейчас сказали, «немейнстримного». Он вернул в Великороссию традицию Иисусовой молитвы (главный носитель этой традиции преподобный Паисий Величковский подвизался на территории Австро-Венгрии, а его ученики — преимущественно в Южной России). Его образ жизни, созданная им обитель, народное почитание — всё это раздражало тогдашнюю иерархию, что привело к фактическому его осуждению в 1810 году. Его учеников тоже преследовали, его наследие долгие годы было пререкаемым, и споры улеглись только после официальной канонизации. Солидаризироваться с преподобным Серафимом, как и с Иоанном Кронштадтским, родственником и наставником отца Философа, с Симеоном Новым Богословом или Максимом Исповедником, еще как конфликтовавшими с церковным официозом, означает узаконить бунт против иерархической вертикали, аскетический индивидуализм, вызов устоявшейся норме.

С другой стороны, «Саровские поучения» — это апология церковного (да и государственного) консерватизма. Отец Философ — иногда сам, иногда устами преподобного Серафима (а тут уж нелегко сказать, где подлинное высказывание, а где апокриф) — обличает старообрядцев и церковных реформистов, настаивает на почти полном отождествлении «русскости» и «православности», убеждает слушателей любить (вот такую, как есть) Церковь и свой приходской храм («в нем душа Церкви»). Можно сказать, что Серафим Саровский в этих проповедях предстает «охранителем» и образцом государственнического смирения.

Да, пожалуй, именно идея смирения как главной христианской добродетели — центральная в поучениях: «Смирение есть душа христианства: на ее основе всякая добродетель расцветает пышным благоуханным цветом, без нее же никакая добродетель не имеет ни цены, ни достоинства. Великая добродетель — молитва, царица добродетелей: но молился гордый фарисей и был осужден, смиренный же мытарь был оправдан. Так даже любовь, совокупность совершенства, если она не проникнута духом смирения, осуждается Господом». В этом отец Философ, конечно, следует за древними аскетами, которые считали смирение «царицей добродетелей», составляющей «священную двоицу» с любовью («первая [любовь] возносит, а последнее [смирение] вознесенных поддерживает и не дает им падать», — говорил Иоанн Лествичник). Правда, Иоанн Лествичник перечисляет положительные определения смирения и, не удовлетворившись ни одним из них, заключает: «смиренномудрие есть безымянная благодать души, имя которой тем только известно, кои познали ее собственным опытом». Отец Философ же, и это вполне объяснимо популяризирующим жанром проповеди, вычленяет в смирении только один элемент — покорность высшей власти, и «высвечивает» это качество в житии преподобного Серафима. Саровский старец покоряется матери, покоряется духовным наставникам, покоряется церковной иерархии…

Но рассуждения отца Философа «вывозит» апелляция к реальности «духовного детства»: «Дитя благочестивых родителей Исидора и Агафии, он с детства воспитан был по руководству святой Церкви; чудесно спасенный Богом в детстве от смерти при падении с высокой колокольни и чудесно же исцеленный от тяжкой болезни во время крестного хода, он детским сердцем возлюбил святой храм, богослужение, святые Таинства и обряды церковные; рано отрекшись от мира и его прелестей ради иночества, он прошел, с благословения старцев, все самые трудные послушания, затвор, молчальничество, тысяченощное моление на камне, и такое имел смирение, что только на 66-м году, по повелению Богоматери, стал принимать богомольцев…» Святой Серафим — это тот самый «истинный христианин» из юношеской диссертации о Шлейермахере, который до седых волос, до самых последних дней жизни сохраняет детскую веру, преображеннуюдуховным опытом.

Спустя еще десять лет в одной из проповедей отец Философ высказался об этом яснее: «Его [преподобного Серафима] любовь была… искренней, нежной, радушной, и в этом отношении какой урок дает нам преподобный в наше холодное время. Современный христианский мир справедливо может указать на тысячи благотворительных учреждений для бедных, сирых, обездоленных людей. Часто они прекрасны, эти учреждения, только одного в них нет — простоты отношений, радушия, нежности со стороны старших к младшим, здоровых — к больным, счастливых — к обездоленным. Но вот преподобный — кроткий, ласковый, сияющий, стоит с распростертыми объятиями и всех готов включить в них, говоря каждому: „радость моя“…» «Словно ласковый младенец», — хочется добавить.

Конечно, смиренномудрие, приобретаемое многолетним опытом, тяжелым подвижническим трудом, куда больше детской покорности: в нем есть и свобода от страстей, и свобода от условий наносной традиции, и равнодушие к скоромимоходящим авторитетам. Но об этом, видимо, никак нельзя было сказать в проповеди, которую слушали царственные особы, епископы, наместники крупнейших монастырей и многочисленные паломники. Одни из которых всего-то через год-два пойдут на мученичество, а другие — возьмут в руки оружие и впервые попытаются восстать против государства, благословленного Церковью, да и против самой Церкви.

ДИТЯ В РЕВОЛЮЦИОННОМ ВРЕМЕНИ

В 1917 году перед «богословием детства» отца Философа и всей синодальной Церкви был поставлен вопрос: как должен «идеальный христианин», взрослый ребенок реа­гировать на зло, которое совершается не против него, а против всего общества, всего народа, всей Церкви. Наверно, рецепт из жития преподобного Серафима о прощении напавших на него и избивших его разбойников тут не работает или должен быть как-то радикально перетолкован.