В поисках святого

Предыстория. Живой батюшка

Моя задача состояла в том, чтобы посетить разные места, связанные с именем Иоанна Кронштадтского. Все люди, с которыми я в них общалась, говорят об отце Иоанне, как о живом человеке. То есть человек в 1908 году умер, а они: «Иоанн Кронштадтский с нами, он всё время помогает». Побывала в колонии строгого режима. Там некоторые сидят за два убийства — такие мужики романтизмом не страдают. И они то же самое говорят: отец Иоанн рядом, он помогает, мы без его помощи не можем. Я говорю: «Если он рядом, покажите мне, где: справа, слева, сзади? Как он может помогать, он же не живой!» — «Как не живой? Он же помогает. Это наш человек»…

Потом я отснятое пересмотрела. Не могу сказать, что прямо сразу святой встал рядом со мной… но появилось это ощущение защиты, которую можно попросить в любой момент. Можно думать: «Зачем нам посредники? Я такой хороший человек, никого не убивал — почему я сам не могу обратиться к Богу?» А потом понимаешь — не настолько мы чистые люди. Это как труба — чтобы чистая вода через нее текла, ее надо чистить. Возможно, нам, которые не каждый день чистят, нужно, чтобы воду подвел кто-то другой…

Вы на меня посмотрите, как на сумасшедшую, но Иоанн Кронштадтский действительно может предупреждать о каких-то вещах. Как-то у меня возник очень серьезный личный вопрос в селе Ладушкин под Калининградом. И мне надо было решить: ехать туда или не ехать. Я с утра встаю — думаю: «Помолюсь, что будет, то и будет». Потом иду на кухню пить кофе, спросонья ничего не соображаю, вижу огромный плакат, на нем написано — «Ладушкин муха». Через пару секунд понимаю — это пакет с буквами «Аладушкин мука». Не поехала. Потом узнала, что если бы поехала — это была бы катастрофа. Совпадение? Да, совпадение. Но когда я у людей спрашиваю: «Чем вам Иоанн Кронштадтский помогает?» — все мне начинают рассказывать про подобные совпадения.


В самом начале съемок я поехала в Суру — село, где Иоанн Кронштадтский родился. Туда надо лететь на самолете, потом ехать на поезде, потом на машине, потом через лес… Там нет дорог, нет мостов. Еще и багаж у меня в дороге пропал. Не во что было переодеться, и в монастырь я пришла в футболке, бейсболке, кедах, драных джинсах. Щетка зубная тоже не прилетела, поэтому я с жвачкой иду по монастырю. Подошла к игумении Митрофании, думаю: «Точно прогонит». Но она вообще ничего не сказала. Эта женщина… как бы перевести слово «крутая» на язык православного журнала? Мощная личность, глобальная, интересная, современная. Она и мужиками командует, и строительством руководит. В нашем кругу она бы была бизнес-леди. Я говорю: «А вам Иоанн Кронштадтский как помогает?» — «Он всегда рядом, во всем…» — (опять это «всегда рядом») «А как? Где вот сегодня он был во всем?» — «Сегодня мне нужно было платить по счетам за электричество в монастыре. Денег — ноль, по всем счетам, ни у кого нет. А нужно 28 тысяч. И прямо перед тем, как вы приехали, я пошла на почту отправлять письма, и нам приходит перевод на имя предыдущей игумении, 28 тысяч, именно столько, сколько нужно было». Я уж не стала у нее чек спрашивать. Рядом с ней келейница, лет 25, классическая русская красота, спокойная такая, без макияжа (я, рекламист по профессии, сразу вижу, как я бы ее образ в рекламе использовала). Закончила ФИНЭК, как попала в эту глушь, как стала монахиней, да еще с ее внешностью, — вообще непонятно… У матушки помощь на глобальном уровне, а у нее на маленьком, своем личном. «Ну, — спрашиваю я, — а у вас Иоанн Кронштадтский сегодня где?» — «Мне с утра матушка говорит, что у нее батарейка в часах села. Чтобы заказать новую, надо ехать на большую землю, это трудно и долго. Что делать, думаю? Иду в книжную лавку, там кончились пакеты с ручками, тоже нужно заказать. В церковной лавке закончились бумажки для записок. Прихожу на почту вместе с матушкой, и тут приходит посылка от человека, который помогает монастырю канцелярскими товарами. А в ней в этот раз — и батарейки всех размеров, и пакеты с ручками, и бумажки для записок…»

Америка

В ноябре прошлого года мы начали ездить по зарубежным объектам, связанным с именем Иоанна Кронштадтского. Волонтеры фонда «Великий пастырь Иоанн Кронштадтский» нашли около 280 таких мест по всему миру. Связаться с некоторыми местами очень трудно: например, в приходе в Индонезии никто не говорит по-английски и у местного священника нет телефона, поэтому с ним переписываются через десятые руки — мы ему пишем на русском, письмо переводят на английский, с английского на яванский. До сих пор не понятно до конца, как имя праведного Иоанна так разошлось по миру. Может, потому что батюшка с детства хотел быть миссионером, помогать людям в Африке и Южной Америке, но когда приехал в Кронштадт, понял, что прежде надо разобраться с одной Россией?

За 19 дней мы совершили 28 взлетов и посадок. Тут сыграли свою роль санкции: билеты быстро дорожали, надо было снимать быстрее. Я всем показываю свой загранпаспорт, где за один день штампы о посещении Чили, Аргентины, Нью-Йорка и Линкольна, штат Небраска. В Чили 25 градусов, в Аргентине 21, в Нью-Йорке — 6, в Линкольне — минус 11. А я в одной футболке и при плюс 25, и при минус 11. Рассказала американцу в самолете, он в ответ: «Russian crazy». Согласна.

Всё началось с США. В Нью-Йорке есть дом трудолюбия — ну прямо как у отца Иоанна был в Кронштадте. Священнику, который его организовал, отцу Вадиму, лет 40, он пять дней в неделю работает программистом в банке. А в свободное от работы и служб время кормит падших людей: алкоголиков, наркоманов. Он пригласил нас пойти вместе с ним. Это был кошмар, до сих пор вспоминаю. На помойке среди мусора валяются какие-то животные, которые оказываются людьми. Немытые, пьяные, обкуренные, ничего не могут — просто лежат кусками мяса. Мне их нисколько не было жалко: сами виноваты. А этому священнику — при том, что у него своя семья, своя работа, он устает — почему-то жалко. Не просто кормит — уговаривает, чтобы пришли в дом трудолюбия, где их помоют, полечат, оплатят больницу, чтобы кровь промыли… Зачем? Думаете, кто-то благодарит? Они могут и в спину ударить. Меня там хотели по голове ударить. Помощник, слава Богу, успел оградить. Потом я спрашиваю: «Ну как, удалось поднять хоть кого-то?» Да. Были те, кого отмыли, подняли на ноги — а он опять скатился. Они его снова вытащили — и вот так, через труд, через причастие — не дают пить, дают дело в руки: они столярничают, прибираются в церкви, службы отстаивают. И не одного, не двух спас. И самое непонятное — я так и не нашла ответ, зачем ему это нужно. То есть мне одного раза хватило посмотреть на этих людей, чтобы вздрагивать до сих пор. А он их всех знает в лицо, собирает и как своих родных детей воспитывает. Видно, это какая-то суперсовесть.

Потом мы прилетели в Сан-Франциско. Там тоже классный батюшка, американец с русскими корнями, живой, остроумный, на Санта-Клауса похож. Я с ним сначала пыталась изображать прилежную православную, потом поняла, что не надо, настолько он прост в общении. Он вместе с помощниками помогает содержать дом престарелых имени святого Иоанна Кронштадтского. В доме есть и русские старики, но, в основном, американцы. Отец Стефан говорит: «Пойдем посмотрим на старушку Елизавету, ей 104 года, она три года не разговаривает». Мы заходим, старушка лежит, скрещенные руки на плечах; ну, видно уже — мощи. Он говорит: «Елизавета Петровна, к вам приехали гости из Санкт-Петербурга, снимать про Иоанна Кронштадтского». И вдруг эта бабуська, которая три года молчала, — бац! — открывает глаза. Я даже забыла камеру включить. И начинает говорить: «Моя мама была на причастии у отца Иоанна Кронштадтского». Священник был просто ошеломлен, и я тоже, меня помощник пихает: включай камеру. Я включила кое-как, а бабуська продолжает рассказывать — о своей матери и отце Иоанне. Сейчас я монтирую это и каждый день плачу. Это было вроде как ее последнее слово — она умерла в течение нескольких недель после этого. Я спрашиваю: «А что вы хотите пожелать русским людям?» — «Берегите Россию, мощнее России никакой другой страны нет. Православная вера — это такой дар, такой талант, а люди его не ценят». Она как-то так начала говорить, что нас всех проняло… Рабочий, который таскал штатив, вдруг начал рыдать. Вот теперь думаю, как вырезать эти всхлипывания за кадром. Елизавета Петровна поговорила, тут же устала, глаза закрыла и снова лежит, как лежала. Ну что это, чудо?..