Судьба настоятеля

В ОТЧЕМ ДОМЕ

Родители мои познакомились в Германии. Отец, Дмитрий Фёдорович, был призван в армию из Великих Лук, прошел всю войну без единой царапины. Мама моя, Нина Сергеевна, до войны жила в Стрельне.

В юности мама ходила в собор святых апостолов Петра и Павла в Петергофе, где служил митрополит Николай (Ярушевич). Ходила пешком, потому что паровики хоть и курсировали, но довольно нерегулярно (электричек тогда еще не было). Часа два в один конец на дорогу тратила. Но в 1937 году собор закрыли. До войны была еще церковь в Лигово, святых мучеников Адриана и Наталии, но во время войны её разрушили. Действовала церковь на Стрельнинском кладбище, Успения Божией Матери. Служил там протоиерей Николай Кедров, хороший священник, — это мне мама рассказала. Мои родители погребены на этом кладбище, и я всегда, когда к ним хожу, прихожу и на место, где стояла церковь, пою тропарь Успения Богородицы и поминаю отца Николая. Церковь закрыли еще до войны. Удивительно, что разрешили вывезти церковную утварь: частично в Петропавловский собор в Петергофе, частично в храм апостолов Петра и Павлав Знаменке. А сам храм Успения был деревянный, его хотели разобрать, а бревна использовать для строительства, кажется, детской колонии. Мы знаем, что Господь бережет Свои храмы, молнии в церкви почти никогда не попадают. Но здесь, промыслом Божиим, накануне того дня, когда церковь хотели разобрать, в нее попала молния, и всё сгорело. Пришли разбирать — а увидели только фундамент.

Немцы вошли в Стрельну 21 сентября 1941 года, в праздник Рождества Пресвятой Богородицы, без единого выстрела, это уже потом поселок разбомбили. Осенью 1941-го немцы угнали в Германию всех мужчин, а когда отступали, забрали с собой и оставшихся женщин, стариков и детей. Кстати, Стрельну пытался освободить десант из Кронштадта. Все погибли, им на кладбище памятник стоит. И вот, погнали всю мамину семью в Германию. Отца своего, Сергея, заслуженного профессора Горного института, мама похоронила в Гдове, а мать Наталию — в Польше.

После Победы и освобождения мама, обладавшая отличным почерком, стала писарем в одной из воинских частей в Германии. Там они с папой и познакомились. Какое-то время они оставались работать в Германии — папа рассказывал, что был директором магазина. А потом уже вернулись в Ленинград.

Расписывались родители на Петроградской стороне, венчались в Красном Селе. Свадьбы у них как таковой, конечно, не было: на Большом проспекте работал ресторан «Приморский», сейчас его уже нет, там они и отметили со своими друзьями. Родился я тоже на Петроградской стороне, крестили меня в Князь-Владимирском соборе.

Затем родители решили вернуться в Стрельну, где жила мама до войны. Мама всегда была очень энергичным человеком. В начале 1950-х получили участок земли на Детской улице. В то время в Стрельне совсем мало домов стояло: сохранился только железнодорожный вокзал и дом старосты, который был при немцах. Как и все в те годы, вначале жили во времянке, позже папа построил своими руками двухэтажный дом, где с 1956 года я и живу. Бревенчатый дом дышит, в нем всегда легко и хорошо.

ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ

Сколько себя помню, дома у нас во всех комнатах висели иконы, горели лампады. Мама моя была глубоко верующим человеком. Она закончила Северо-Западный заочный политехнический институт, преподавала там, занималась научной работой. Помню, приходила она с работы, проверяла, как я сделал уроки, а потом говорила: «Всё, сынок, сейчас будем молиться Богу». Она становилась на колени, меня тоже просила встать на колени. Я мало что еще понимал, но чувствовал… Часто мама молилась со слезами, горячая материнская молитва с тех пор запала в мое сердце на всю последующую жизнь. Как только я выучил буквы, мама стала давать и мне читать молитвы. В то время молитвословов не было, Священное Писание практически не издавалось. У мамы сохранилась книжечка «Закон Божий», очевидно, от родителей. Отмечала крестиком молитвы, которые я должен читать. Но самое главное — мама приучила меня каждое воскресенье ходить в храм, она говорила, что в воскресный день мы прославляем Воскресшего Спасителя.

По правде скажу, в детстве мне не особенно хотелось еще и в воскресенье рано вставать. Но тут всегда вмешивался папа, и протесты заканчивались. Храмов поблизости не было, и мы ездили в Красное Село. На двух поездах — сначала до Лигова, а оттуда в Красное Село. В хорошую погоду от станции пешком ходили, в плохую — на автобусе.

Сейчас в Красном Селе два храма, а тогда был только один, святого благоверного князя Александра Невского, деревянный, очень уютный, намоленный. Служил там ныне приснопамятный протоиерей Михаил Гундяев, как мы теперь знаем, отец будущего Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла. Я бывал у него дома, дружил с его детьми Николаем, Владимиром и Еленой. После службы мы с Володей ходили зимой кататься на лыжах. Недалеко была знаменитая Воронья гора, очень высокая. Иногда мы катались на лыжах втроем, вместе с сыном одного из певчих.

Тогда очень мало было верующей молодежи, и люди таились друг от друга. Открыто прислуживать в храме мы не могли, единственное, в чем мы с Володей могли отцу Михаилу помогать, — читать синодики. В алтаре мне разрешила молиться староста, Мария Николаевна, славная очень женщина. Она еще несла послушание регента, не имея никакого музыкального образования: от природы у нее был хороший слух и голос. Мне исполнилось в ту пору тринадцать лет.

Папина мама, моя бабушка Марфа, была большой молитвенницей, прожила долгую жизнь. Надо сказать, что она не училась грамоте: при необходимости расписаться ставила крестик и букву «К» — Конькова. Молилась по четкам, читала молитвы, которые знала наизусть, по сорок раз, постилась очень строго. Как-то в Великом посту мама купила халву — я, должно быть, попросил чего-нибудь сладенького. Бабушка увидела и говорит: «Ну что вы делаете? В Великий пост надо есть картофку (она «ш» не выговаривала), соленые огурцы и квафеную капусту».

Жила бабушка в деревне Байгулово на Каме, недалеко от Набережных Челнов. Деревня эта подлежала затоплению — там собирались делать водохранилище. Тогда родители решили перевезти её к нам. Этим занималась мама, и она сомневалась, брать меня с собой или оставить дома. Решила посоветоваться со священником и пошла в Никольский собор. (Мама к тому времени сменила храм: отец Михаил Гундяев предупредил её, что ходят какие-то люди, присматриваются к прихожанам, в том числе и к ней, и посоветовал ходить в другой храм.) Там мама обратилась к протоиерею Василию Ермакову: так и так, брать ли с собой сына, или здесь оставить. Отец Василий тогда ей сказал: «Запомните раз и навсегда — ребенок должен быть с матерью». Он благословил маму крестом, и мы поехали. Сначала доехали до Казани, оттуда на пароходе. Я эту поездку плохо помню, помню только — вокруг много воды, она почему-то темно-коричневого цвета, и трап, по которому мы поднимались на пароход, шатается.

У мамы сохранились бумаги, что она была угнана в Германию, — можно было предъявить, и полагалась компенсация. Мама не хотела этим заниматься, а отец Василий сказал: «Нет, Нина Сергеевна, надо, вы это заслужили». И маме какие-то деньги из Германии потом приходили.

КАК НЕ СТАТЬ ПИОНЕРОМ

Первого сентября 1955 года пошел я в первый класс 413-й школы на Волхонском шоссе, она и сейчас существует. Учителя требовали, чтобы все вступали в пионеры — октябрят тогда еще не было (вступление в октябрята стало обязательнымсо второй половины 1950-х годов. — Прим. ред.). У нас в классе было только два непионера: Виктор Демичев — сын священника Владимира Демичева, и я.

Я не вступал в пионеры по благословению матери: «Будут спрашивать, сынок, — всё на меня сваливай, всех посылай ко мне!» И действительно, пришли как-то учителя к нам домой, видят — в каждой комнате иконы чуть не с пола до потолка, лампады горят… Конечно, я не помню дословно, что мама им говорила, но смысл был такой: «Давайте договоримся: вы даете ему знания и за поведением его следите, чтобы он хорошо себя вел, не опаздывал. Но он не будетни пионером, ни комсомольцем. Чем он вне школы занимается, никого не касается, и он не будет своим одноклассникам ничего рассказывать. И не надо ему делать замечания, что он носит крест: я хочу воспитать его христианином». Мама говорила очень вежливо, но уверенно. И меня оставили в покое. Правда, через несколько лет всё же попытались еще раз зазвать в пионеры, даже к директору вызвали. Я сказал: «Хорошо, я вступлю в пионеры, но учтите: в храм буду ходить в пионерском галстуке». — «Ой, нет-нет, не надо!»

А одноклассники, надо сказать, совершенно спокойно относились к тому, что я верующий, никаких насмешек не было. Отличником я никогда не был, но учился хорошо, а некоторые предметы, которые мне особенно нравились, учил не только по учебнику, читал и другие книги. Меня всегда интересовала история. Отец мой собрал довольно обширную историческую библиотеку, что-то у нас до сих пор осталось. Например, полное собрание сочинений Сергея Соловьева, «История России с древнейших времен» в 29 томах. И, когда меня вызывали, я рассказывал то, что прочитал, даже учителя удивлялись. Родителям моим были важнее знания, а не оценки.

РАЗРЕШИТЕ ДОУЧИТЬСЯ!

Мысли о священстве были у меня еще до армии. В Красном Селе в храме я познакомился с митрополитом Никодимом, на меня он произвел впечатление своим ревностным служением. Владыка благословил меня бывать на его службах,звонить на проходную Академии и узнавать, в каком храме он будет служить.

Запомнил я и напутственный молебен перед уходом в армию, который отслужил в Никольском соборе протоиерей Василий Ермаков. Я его тогда совсем не знал, потом узнал у свечницы имя. В конце 1960-х вышел указ об отмене отсрочки от армии для всех имеющих среднее образование. Учиться в техникуме оставалось всего полгода, и отец как участник войны написал письмо министру обороны маршалу Андрею Гречко с просьбой разрешить мне доучиться. Не знаю уж,читал это письмо сам министр или его помощники, но отсрочку мне дали. Это был 1968 год. После окончания техникума мне пришла повестка, и я решил отслужить молебен в Никольском соборе. Вышел священник, спросил, какое у меня дело и как меня зовут, и сказал: «Сейчас будем служить молебен святителю Николаю». Когда читал Евангелие, положил его мне на голову. А после молебна сказал: «У вас, молодой человек, всё будет хорошо, только не забывайте молиться своему небесному покровителю, святителю Николаю». Это была моя первая встреча с протоиереем Василием Ермаковым. Находясь в армии, я часто его вспоминал: как он молился, как читал Слово Божие. Служил я за Переславлем-Залесским в войсках ПВО. В армии, конечно, начались у меня трудности, связанные с верой. Ну, например, как в армии крест носить? Мой отец распорол кожаный ремешок от часов, положил внутрь крестик и зашил. Из боевого расчета меня убрали, поскольку я «несознательный», верующий.

Когда вернулся из армии, стал думать, что делать дальше. У меня после механико-приборостроительного техникума направление в институт имени Крылова… Решил пойти к владыке Никодиму, потому что он прямо говорил: «Если есть какие-то вопросы, приходите». Я пришел, и он мне сказал: «В Советском Союзе инженеров много, а вот священников очень мало. Поэтому благословляю поступать в семинарию». Тогда, конечно, не такие экзамены были, как сейчас, всё гораздо проще. Но я готовился: и на работе занимался при первой же возможности, и дома.