Создать среду, которая учит

Из программистов — в воспитатели

Вопрос, куда пристроить ребенка на лето, волнует чуть не каждого родителя. Лагерей сейчас множество, на любой вкус — государственные и частные, организованные и спонтанные, городские и сельские, патриотические и творческие. Родительские запросы обычно таковы: место пусть будет экологически чистым и безопасным, гаджетов минимум, здоровой активности максимум, наставники должны быть мудрыми, а другие дети приличными. Самим же детям куда важнее, чтобы было весело, чтобы взрослые поменьше учили, не давили, не занудствовали и оставляли место для инициативы, игр, активности. А у Федора Тарабукина, организатора летних сборов, задача все эти разнонаправленные желания объединить. Впрочем, всегда получалось, потому что рецепт хорош. Передать его в двух словах сложно, но раскрыть в беседе можно попробовать. Дело в том, что ингредиенты вроде «фольклорный», «православный», «вдали от города» могут создать искаженный образ места, где реконструируют иллюзорное сообщество, но в действительности так создается живая среда, где важнее всего доверие друг другу и пространство для развития каждого.

— Федор, я знакома с другими вашими проектами. Попадаешь на любой — и всё, уходить не хочется, а хочется, чтобы мне было снова четыре и меня взяли в вашу детскую группу, где воспитатели — мужчины, или чтобы взяли сажать деревья, потому что у вас даже труд — это весело. Расскажите, как вы пришли к идее воспитания детей, где этому учились.

— Если честно, думаю, я просто не наигрался в тот момент, когда начинал эту деятельность. Мне всегда не хватало здоровой мужской среды, где товарищество, чувство локтя, где движуха, а не алкоголь, где ярко, весело, где есть место испытанию себя.
Родился в многодетной семье, я средний сын. В детстве танцевал, даже в Китае полгода на гастролях был, но родители сказали — хватит уже, надо мозги развивать и работать головой. Закончил тридцатый физмат-­лицей, потом физфак СПбГУ, работал программистом. Вроде всё нравилось, по карьере постепенно рос, времени было достаточно, денег тоже. Досуг типичный — рестораны, компании, поездки в Финляндию, еще ­куда-то. И мне удобно вроде, и всем со мной тоже. И вдруг понял — всё, не могу, надо ­что-то менять. Два года страдал. Копил силы, чтобы решиться и уйти. Ушел в экологию. Стал всё свободное время и деньги тратить на это. Очищал водоемы, леса сажал. Друзья и близкие решили, что я сдвинулся: еще и выпивать перестал. В общем, все старые друзья разом отвалились. Продолжал искать свое место. Всё казалось «не то». В 2006‑м появились дети, и стал я думать, как их воспитывать. Наткнулся на фольклорные игры, увидел, насколько это действенно. В этом направлении и стал копать. Поучился, поездил по разным семинарам. После одного из них решил сразу попробовать. Как раз был день рождения дочери. Собрал детей из детского сада и провел для них игровой праздник. Потом стал подключать других родителей, так появился семейный клуб. Играли, танцевали, пели. Я понял, что в фольклоре много того, что само работает на воспитание, никаких специальных педагогических систем не надо, а надо использовать то, что уже есть в народной культуре, только не пытаться ее воссоздавать, а просто дать ей жить. Так появились проекты «Усатый нянь» и «Богатырская школа». Всё закрутилось как снежный ком. Выезды, лагеря, сборы — продолжение этих проектов.

Красивая среда и короткие встречи

— Этим летом тоже проводите лагерные смены для детей?

— Конечно, и не только для детей. Этим летом у нас запланировано четыре выезда. В июне — мужские сборы для отцов с сыновьями. Следующий — в июле, для парней, называется «Застава», и параллельно — для девочек, «Хозяюшка». Его будут вести женщины-­наставницы. Сами лагеря разнесены территориально, но с возможностью совместных игр, походов в храм, вечорок. В этом году мы такие сборы проводим впервые. А в августе будет семейный лагерь, он для всех — полная семья, неполная, не важно.

— Почему решили разделить мальчиков и девочек?

— В 2015 году в Карелии у нас был опыт совместного лагеря для мальчиков и девочек. Не понравилось. Не получилось создать среду, где была бы культура общения между ними, красивая и целомудренная. Все равно всё вылилось в обнимания за деревьями.

— Какой смысл разводить мальчиков и девочек? Мы же все гуляли во дворах вместе, зато знали, что ожидать от противоположного пола, не жили иллюзиями, — так и отношения выстраивать проще. Чем плохо?

— Из этой ловушки я давно выскочил. Я убежден, человек должен стремиться к высокому. А как христианин — плыть против течения. Хочется показать подросткам, что есть красота, такая, которую у них никто не отнимет. Но никто их к этой красоте и не приведет, надо к ней идти самим. Целомудрие — часть этой красоты. Скатываться легко, а хочется задать ­какой-то ориентир чистоты, к которому можно тянуться или хотя бы знать, что он есть. Это помогает вырабатывать привычку стремиться к хорошему. А уж получится или нет, никто гарантии не даст.
Вы говорите про совместные гуляния во дворах, а мне кажется, в них хорошего было мало, не было чистоты и красоты в отношениях. Девочки, например, терпели матерную брань мальчиков. Опускали свои планки. Я считаю, дистанция нужна, чтобы сохранялась ­какая-то тайна, уважительное отношение друг к другу, высокое взаимодействие. Поэтому мы разделили лагеря, но встречаться будем, конечно. Будут игры, танцы, совместные богослужения.

Посреди Незнамо-поля

— Почему сборы так далеко, в Псковской области? Название местности, конечно, замечательное — Незнамо-поле.

— Эту землю я купил почти случайно, а точнее, промыслительно. Когда я в 2010 году вдруг понял, что хочу жить на своей земле, супруга особого энтузиазма не испытала, ей тогда казалось, что жить вдали от города означает коровам хвосты крутить. Я же стал эту идею вынашивать. Лагеря мы и тогда проводили — в разных местах: в лесу, в поле, у реки, у озера, у Череменецкого монастыря. Но хотелось иметь свой уголок. Как ни странно, помог ковид. Все, кажется, почувствовали, что за городом легче жить, вести совместное дело, трудиться, не чувствуя тотального контроля. И два года назад я понял, что если участка не будет, меня просто разорвет. На поиски у меня было мало времени, а критериев для отбора было много: чтобы подальше от города, чтобы храм рядом, школа, водоем… и чтобы денег хватило. В Ленобласти всё оказалось слишком дорого, стал искать дальше. На одном вроде уже остановился, но решил съездить посмотреть еще несколько участков в районе Чудского озера. И всё было не то. Приехал, наконец, и сюда, в Незнамо-поле. Этот участок я уже видел в сети — и отмел: ни в какие критерии он не укладывался. Заросшее поле, которое тридцать лет никто не использовал. Вышел из машины, продираюсь через кусты ­какие-то и понимаю: «Всё, нашел, я дома». Позвонил жене и, хотя стал говорить, что тут всё заросшее и запущенное, она ­все-таки радостно отреагировала. А потом я узнал, что рядом есть храм и православная школа в деревне Ветвеник. Хочется, чтобы здесь появилась своя община, и она постепенно складывается.
Мы проводим здесь лагерные смены в третий раз. После каждого семьи начинают задумываться, что хорошо бы жить рядом. К­то-то ищет домик под дачу, а ­кто-то готов переехать. Одна семья уже купила здесь дом, вторая ищет. А мы постепенно обустраиваемся. Вот трактор купил, воду провели, электричество, планируем построить мини-гостиницу.

Дискомфорт как точка роста

— А лагерь вы в одиночку обустраиваете?

— Июньский лагерь у нас называется «Отцы и дети». Можно сказать, что он начался раньше срока. В том смысле, что желающие смогли сэкономить на оргвзносе и приехать помочь в обустройстве. У нас две походные бани, душевая на дровах, походная кухня, общественные крытые зоны. А приезжающие живут в своих палатках. Помогать можно и в основной заезд. К­то-то на кухне помогает, ­кто-то еще в ­чем-то. Но и у самих ребят есть послушания. Не только бытовые, но и, например, ночные дежурства. Конечно, тут никаких опасностей нет, но для наших парней это испытание. Сначала они все хорохорятся, мол, что сложного, а когда выясняется, что надо ночью встать и в любую погоду идти делать обход, поддерживать костер, то оказывается, не так это и просто.

— Много места труду отводится?

— В основном весь труд построен вокруг нашей же внутренней жизни: приготовить, убрать, построить, починить. И всё, что делаем, у нас с перерывами на игры, пляски, песни. Но есть и общее послушание при храме: помогаем местным священникам с заготовкой дров, покосом. Раз уж такая мощь молодецкая приехала, надо и для окружающего мира ­что-то полезное сделать. Тем более что мы за несколько часов можем справиться с тем, что им месяц делать пришлось бы.
Цель ­все-таки погрузить мужчин — и отцов, и их сыновей — в православный уклад жизни. Некоторые, кто был не приучен, начинают с нами молиться перед едой, хоть иногда вспоминать Бога. Мужской дух — это дух воинский. Христианин — тоже воин. Живя в вере, понимаешь, что постоянно надо себя преодолевать, проходить ­какие-то испытания — внешние, внутренние. В этом форма наших сборов играет на руку. Лесная среда — это среда дискомфорта. То холодно, то мокро, то под спиной кочка, комары — кошмар, в общем. Конечно, появляется мысль бросить всё, уехать домой, залезть в теплую ванну, потом под одеяло. Хорошо же. А наша задача в тот момент, когда появится беспокойство от дискомфорта, направить его не на откат назад, в теплое, мягкое, комфортное, а пустить вперед, в преодоление. Парням же на самом деле для взросления это и нужно — испытание, возможность подвига. Тут сама форма сборов создает благоприятные условия. Но кроме формы важно и содержание — то, как я в качестве наставника дозирую сложности, как говорю и что, как ставлю задачу, где даю поблажку, а где нет. Вот это уже сложнее, нарабатывается опытным путем.
Нам очень повезло, что с нами ездит священник, отец Михаил Ломакин. У него у самого сыновья. Живой, активный, грамотный. Говорит от сердца. И то, как он умеет находить общий язык с парнями, — это удивительно. Они сами к нему идут с вопросами.

Чтобы жизнь продолжалась

— А есть у вас ­какой-то свой основополагающий принцип в работе?

— Есть. Звучит очень просто: «Надо, чтобы жизнь продолжалась». Г­де-то услышал — и понял, что чувствовал это неявно с раннего детства, с тех пор как себя помню. И это чувство всегда помогало мне двигаться, не останавливаться. Надо внимательно оглядываться, смотреть на ближних и замечать, не останавливается ли жизнь. Например, если в отношениях ­кому-то плохо, значит, жизнь в этих отношениях затухает, если в коллективе ­кто-то страдает, это признак разрушения, даже если в игре ­кому-то скучно, значит, надо ­что-то поменять. Там, где жизнь перестает кипеть, где разлад, проблема, туда и надо устремляться. Внутреннее желание гармонии заставляет думать, как можно все исправить, как продвинуться к росту, а не к откату, к жизни, а не к умиранию. Это трудно, но возможно.

— Вы часто говорите про мужской дух. А что это?

— Это сила, для которой нужен правильный вектор. Внутри каждого мужчины живет желание помахать кулаками. И в прямом смысле, и в переносном. Если это пытаться задушить, ничего хорошего не будет. А вот прийти к тому, чтобы махать кулаками по любви, — другое дело. Но как это сделать, когда любое соперничество построено на желании самоутвердиться? Вот тут нужно сначала самому прийти к тому, что противостояние учит не только мужеству, но и милосердию, а потом уже учить этому других. В нашей «Богатырской школе» мы учим, что самоутверждение — это недостойно, а вот когда жертвуешь им ради соперника, проявляешь любовь, помогая ему почувствовать себя сильнее, — вот тогда душа поет и победа не важна, а важно то доверие, которое родилось между соперниками. Всё это не я придумал. Может, знаете, что такое казачий котел, или казачий вар? Это рукопашный групповой бой в замкнутом пространстве, которым руководит кашевар. Чтобы всё это не превратилось в хаос и не закончилось травмами, проводится серьезная методическая работа. Кашевар повышает взаимодействие участников от легкий касаний до ударов по мере того, как между ними возрастает доверие. И тогда всё проходит весело, без самоутверждения, унижения и травм. Это работает и с активными играми. Они становятся инструментом обучения общению в коллективе, только если у участников уже есть базовое доверие друг к другу. Без доверия вообще ничего невозможно сделать. Если я сомневаюсь в другом, я его контролирую. А так — я убираю контроль, и мы действуем по любви. Потому что всё, что мы используем — и танцы, и песни, и борьбу, и игры, — мы рассматриваем как инструменты, но ­главная-то наша цель — прийти к христианской любви. Работая с подростками, сначала выстраиваем доверительные отношения, чтобы уйти от муштрования, прийти не к панибратству, а к здоровой иерархии, без насилия. Потому что там, где насилие, там и сопротивление. А там, где доверие, возможен разговор от сердца к сердцу.

Сдаюсь, Боже

— Бывает, что не справляетесь, не можете найти ключ к ­кому-то из ребят, нужные слова?

— Конечно, бывают трудные ситуации, с ребятами реже, а вот с бытовыми вопросами чаще. Бывает, устаю физически, голова кипит, и думаю, что всё пропало. И тогда я говорю: «Сдаюсь, Боже, помоги!» — и Господь всё устраивает лучшим образом. Может, не так, как мне бы хотелось, но, как оказывается, всегда правильнее, чем я бы сам сделал. А трудностей немало, и это хорошо. Благодаря им всегда есть ощущение Божией помощи, потому что без Него просто не вытянуть. Вот это хочется донести парням: когда им трудно, ­что-то не ладится, хочется научить их полагаться на Бога.

— Удается одновременно учить мужественности и умению сказать: «С