Советов не даем, готовых решений не предлагаем. Интервью с Анной Байчик

Новая наука

— Анна Витальевна, кем был Фрейд для своего столетия? 

— Самое меньшее — революционером. Его психоаналитическая революция встраивается в общий ряд прочих революционных тенденций.

— Что вы имеете в виду?

— Первую революцию произвел Коперник — доказал, что Земля, как дом человека, не находится в центре Вселенной. Чарльз Дарвин одарил человечество неприятной идеей о том, что не так уж оно и уникально. «Венец творения — о чем это вы?» То есть вроде как и венец, но не отдельно существующая субстанция.

— А потом? 

— А потом является Фрейд и сообщает примерно следующее: «Cog ito, ergo sum» — мыслю, следовательно, существую — это прекрасно. Однако — кто мыслит? И что стоит за этим познавательным процессом? Оказалось, что человек «не хозяин в собственном доме». Да, у него есть разум, он в него верит, полагается на него… И вдруг оказывается, что поведением, ощущениями, эмоциями владеет не только разум, что есть ещё какая-то дополнительная область, которая не в меньшей степени властвует над жизнью человека, чем его хваленый разум.

— Чего хотел Фрейд? 

— Создать стройную систему научного знания для понимания психики человека. Большая часть его работ касается, например, метапсихологии, где он предпринимает систематические попытки создать и категориальный аппарат, и терминологию. И описывает психические процессы даже с несовершенным терминологическим арсеналом.

— Что называется, шел медленно, но верно?

— Не всегда! У него была особенность, которую ему часто вменяют в вину, — иногда он отказывался от своих предыдущих постулатов. Что, мол, ты в этой книжке пишешь это, а в предыдущей будто бы обратное? Так он чаще всего эту самую новую книжку начинал примерно следующим: в общем, столкнулись мы с такими и такими явлениями, а потому предыдущее было не совсем верно, мы тут переосмыслили… Причем важно понимать, что он не метался из крайности в крайность, он именно размышлял, развивал, шел поступательно. Изучая психику пациентов, он неизбежно приходил к выводу, что ему нужно отказываться от прежних своих теорий. Не целиком, конечно, — от частей теории. Сказать по правде, он никогда и не утверждал чего-то окончательного: это так, потому что это так. Фрейд не был категоричен в своих суждениях.

— Очень похоже на поиск истины...

— По крайней мере, подходов к этой истине.

Необходимая абстракция

— Значит, понятие «бессознательное» — это изобретение Фрейда?

— Об этом так или иначе говорили начиная с Платона, который раскладывал на составляющие душу: есть разумная часть, а есть неразумная — что-то неосознаваемое, внесознательное. Дальнейшая история мысли обязательно крутилась вокруг неизбежности деления человека на душу и не-душу, разумного субъекта (иногда разум трактовался как нечто самостоятельное) и то, что ему противостоит. И только Фрейд концептуализировал психический аппарат, как что-то отличное, но не отдельное и от разума, и от души, и от биологической составляющей. Понятно, что это абстракция. Но дело в том, что «ноль» тоже абстракция, не соответствующая никакому объекту, которая, однако, необходима математику.

— Попытка описать абстракцию?
— Что-то в этом роде. Как, например, любовь описывать: через дофамин и серотонин? И что дальше? Литература, например, категорически не согласна. А всё это вместе: литература, медицина, биология — попытка из разных категориальных систем познать человека. Но бессознательное, как элемент психического аппарата, и, собственно, само понятие психического аппарата — это, конечно, заслуга Фрейда.

— А как быть с переводами? Литература, прямо скажем, и так специфическая, а тут ещё и на иностранном языке...

— Есть одна из его знаменитых фраз: «Сновидение — это королевская дорога к пониманию бессознательного», и очень часто переводят неверно: «Сновидение — это королевская дорога в бессознательное» — и тут сразу ошибка. Невозможно попасть в бессознательное. В этих нюансах кроется совершенно другой смысл.

— Почему так важен феномен сновидения? 

— Потому что оно устроено, как бессознательное. Подавляющее большинство теоретиков и практиков с этим согласны. Почему? Потому что сновидение, как известно, нелинейно и лишено таких концептуальных вещей, как время. Как мы вспоминаем сновидение? «Где ты был? — На вокзале и у себя дома. — А когда это было? — Позавчера и месяц назад». Почему так сложно описывать сновидения? Потому что бессознательное — это дитя довербального периода нашего развития. Довербального — значит, без слов, и значит, плохо поддается символизации. Поэтому задача не из простых — толковать сновидения, как и «объяснять» бессознательное, потому что, объясняя, мы пользуемся речевым аппаратом. А речевой аппарат — это дитя сознания. Установив для себя, зафиксировав эту непереводимость, мы принимаемся за работу перевода. Вся аналитическая практика в этом и состоит — в бесконечных усилиях перевода. 

<