Сорок оттисков сорокалетней истории. Интервью с Александром Лыткиным

«Художник, художник…»

— Я помню, нам в баночки разливали готовую гуашь — никакого мучения с материалом. Прямо в банку макаешь кисть, и можно рисовать. В школьные годы жил как все. До восьмого класса — ничего особенного. К тому же надо было решать, куда дальше: в другую школу или в училище за профессией. А где-то внутри-то: «Художник, художник…» С чего вдруг?! — не знаю. Узнал про художественно-педагогическое на Моховой…  Записался в школьный кружок — чахленький такой. Нас и всего-то двое было: я да ещё один паренек, он потом в строительное поступил. Три месяца рисовал гипсы и с этими вот картинками поступил. И дело пошло. Проучился четыре года, надумал идти в Академию, но с первой попытки не получилось. Взял перерыв на два года — сходил в армию и уже после поступил.


— Первые шаги к книжной иллюстрации?
— Нет, до этого ещё далеко было… Я учился в станковой мастерской Владимира Александровича Ветрогонского — это совсем другое, поэтому с книжкой у меня были весьма косвенные отношения. Так, рисовал картинки, иногда выставлялся — ничего особенного. Книжкой стал заниматься только спустя четыре года. Тогда существовал Комбинат графического искусства — придешь туда, сделаешь заказ, а потом полгода ходишь — художник-белая кость, жена тебя уважает (улыбается). Всё развалилось на глазах… и вдруг ты никому не нужен. Хочешь — иди по лавчонкам, предлагай. А нет — сиди на Невском за три копейки портреты рисуй… А ведь поступали, чтобы стать великими, благородными художниками-интеллигентами…

Сколько можно рисовать рыцарей?

— Когда же все-таки появились книги?
— Потом… постепенно, постепенно. Стал работать с издательствами «Азбука», «Амфора». Одну книжку заканчиваешь, вторую начинаешь. И станковая работа, конечно, осталась.

— Очевидно, началось «паломничество» по издательствам?
— Да, именно! Алгоритм-то обычный: приносишь работы, тогда же не было интернета, в папочке, показываешь. Смотрят — рисунки академические, станковые, совсем не книжные. Рисовать вроде умеет, но что с этим рисованием делать? — все-таки издательство. А издательство — это производство. Рисковать не хотят. Если видят, что человек людей рисует, — дают что-то конкретное. Так у меня с издательством «Северо-Запад» начиналось.


— Что за книжка?
— Каких-то рыцарей рисовал, битвы какие-то… Сейчас уже и не вспомню. Сделал этих рыцарей — в следующее издательство пришел с ними, и тебе дают рыцарей. Нарисовал рыцарей — получи рыцарей. Такой принцип был. Я так рисовал, рисовал этих рыцарей, а потом: «Да сколько можно?..» Так постепенно стали появляться другие книги: одну книжку делаешь — паровозом вторая идет, третья.

— Появились другие издательства?
— Если бы за два дня можно было книжку сделать! А уходит от полутора до трех месяцев, так что сотрудничаешь с одним издательством.

— Выходит, ремесло? А как же творчество?
— Да, профессиональное ремесло. Интересное, конечно, не без этого. А вот творчество — это история сегодняшнего дня, когда издательство ориентировано на художника, в процесс никто не вмешивается — зеленый свет. Работай не хочу.

Романтика и символика

— Значит, «Исход» — инициатива издательства? Или интересы пересеклись?
— С основателем издательства «Вита Нова» Алексеем Захаренковым мы были знакомы давно. Как-то он говорит: «Хочешь поработать? Мы затеяли серию „Священные тексты“». Я говорю: «Да, это интересно!» Спросил, какие свободные и можно ли выбрать. Посмотрел и нашел «Исход».

— Нашел исход? Очень символично!
— Ну, как это вообще? Никто не взял до меня. Это же песня просто! Одни «казни египетские» чего стоят! Это ведь на слуху всё — 40 лет по пустыне!.. Мы же в обиходе пользуемся этой историей!


— Большая работа!
— По договору — минимум сорок иллюстраций. А вся работа длилась года полтора. Я затеял литографию — печатал в Академии художеств. Выделили мне камешек весом одиннадцать кэгэ — это маленький считается, я его в рюкзак и на себе через весь город. И так сорок раз, и то, если не запорешь.

— Какая романтика: 40 лет — 40 раз!
— Ещё какая! Рисуешь несколько дней, потом печатаешь, потом опять рисуешь, печатаешь, рисуешь, печатаешь… Вот так и пронес на своем горбу каменную скрижаль.


— Почему именно эта книга?
— Образы визуальные сразу возникли. Иногда приходится перечитывать текст, как-то его переиначивать, думать напряженно, фантазировать, искать какие-то обходные пути… А тут… читаешь, и картинки сами всплывают. Я, словно мальчишка, взахлеб пересказывал понравившиеся мне фрагменты, отрывки какие-то своим друзьям — самые яркие сюжеты. Вот такой текст — просто бери и пересказывай. Такая прямая, чистая дорога. Прочитал, увидел образ, тут же его нарисовал. Получилось, впрочем, метафорично. Наверное, склад ума такой…

Лучше Доре нельзя, можно по-другому

— Знаете, есть мнение, что не все книги можно иллюстрировать: книга всегда оказывается больше, чем её интерпретация. И что Священное Писание — самая неподходящая книга для иллюстрирования. Есть большая опасность промахнуться — начать говорить из себя. А Писание — это прежде всего Слово. Как его визуализировать?
— Хорошо бы этот вопрос адресовать Доре (Луи Огюст Гюстав Доре — французский график, один из самых знаменитых художников-иллюстраторов XIX века, живописец и скульптор. 1832–1883 годы. — Прим. ред.). Он буквально воспроизводил библейский сюжет, а его умение рисовать, выстраивать композицию просто не оставляет зазоров для художественного творчества. Он как бы подвел черту, и следующие за ним художники уже могут делать всё что угодно — за них уже всё сделали и всё сказали.


— То есть как будто лучше не сделать?
— В рамках его мышления и задач, которые он перед собой ставил, наверное, лучше не сделать. Но у нас-то задачи другие!

— И какие же?
— У каждого свои. Задача издательства — дать возможность художнику выразить свое понимание текста, визуализировать его. Задача художника — идти за текстом, но не сужать себя до рамок исключительно церковного творчества. Библия — Книга для всего человечества. Но ведь совершенно очевидно, что каждый читает её по-своему.


— С задачей понятно. А что насчет сверхзадачи? Все-таки положение обязывает.
— Тут мне придется шагнуть в сторону, чтобы ответить на ваш вопрос. И отвечать я буду не из себя-художника, а из себя-преподавателя. Я давно понял: чем меньше прошел человек по дороге культурного развития, тем более глобальные у него темы. Нет бы нарисовать что-то близкое, родное, «простое»… не знаю… своих детей, бабушек, детские воспоминания, — они тащат «добро и зло, жизнь и смерть». В этом нет ни великого ума, ни великой задачи, скорее наоборот — незрелость с избытком космизма. А мудрость… — она в простоте, а не в том, чтобы голыми руками хватать великие истины.


— Оставим величие и космизм. В чем ваша личная сверхзадача художника?
— Вспыхнул яркий образ — мое дело этот образ донести, не потерять, усилить эффект, сделать его ярче. За этим всегда стоит нечто более глубокое, чем зрительное восприятие.

Работа с образами

— Но ведь невозможно опираться только на образы. «Исход» — это все-таки ещё и фактология.
— Да, но тут накладывается свое мышление, профессиональный опыт, опыт трактовки сюжета. Для меня, например, не характерно рисовать, что называется, в лоб. Я всегда ищу иной ракурс: сбоку или изнутри. Первая стадия любого рисования — ты рисуешь, но мог бы и не рисовать (смеется). Мог бы написать буквами: Моисей взял в руку скрижаль, спустился с горы и увидел людей. Второй этап — работа с образами. Ты их увеличиваешь, уменьшаешь, компонуешь на листе — такая профессионально-творческая работа любого изобретателя: увеличивать, уменьшать, влево, вправо, черное, белое.

— Это вы про баланс?
— О гармонии, да! Но гармония — дело хорошее, когда у тебя сюжет гармоничный. А если три тысячи убитых? Такой сюжет рисовать не очень-то гармонично. И, если делать топорно, получится мимо темы. В этом случае гармонию надо нарушать, а это уже кухня художника и это очень интересно. Ты, как режиссер: смотришь, придумываешь, снимаешь… Не понравилось — всё сначала. Вот этим я и занимаюсь. Каждый сюжет диктует свой образ. Вообще, ключевое слово — «образ». Если я его сто раз сегодня скажу — я молодец. Образ — это то, на чем мы стоим и чем дышим.


— Что такое образ?
— У каждого сюжета, у каждой коллизии он разный — свой. Если это что-то кровавое — используешь контраст черного и белого, острые силуэты делаешь, например. И опять же, возвращаясь к недоразвитым умам, кровь рисовать не надо. Надо пытаться графическими средствами передать эмоции.

Ритм книги

— А как собрать сорок картинок с разными сюжетами в одну книгу?
— У книги есть последовательность во времени — это надо понимать с самого начала. Должен быть ритм тональный, ритм эмоциональный. Поэтому, начиная работу, ты очень выверенно, пошагово делаешь одну иллюстрацию, потом вторую, третью и т. д. И сразу раскладываешь композиционную линейку, планируешь. Может быть, ты ещё не до конца осознал, что будет, но есть понимание, каким должен быть ритм, где напряжение, где паузы — такая вот раскадровка.

— «Исход» — какой образ у этой книги?
— Я выбрал изобразительную ориентацию на рельеф. Египетский рельеф и даже скорее ассирийский — очень красивый.


— То, что выражено в буквах?
— Да, они все в двух плоскостях, как рельеф — передняя часть и чуть-чуть глубины. Фактура литографии, корешок — это величина зерна, то есть точек на камне — можно варьировать. Я старался сохранить шероховатость камня, чтобы зритель бессознательно общался именно с камнем, а не с бумагой, — с камнем, а это пустыня, песок, скрижали, и ты в этой среде песчано-каменной присутствуешь. Дальше — по сюжету. Казни египетские — мор животных: рыбы в реке умирали от того, что вода превращалась в кровь, птицы падали вместе с манной небесной и т. д.

— Вы жару почувствовали?
— Буквально нестерпимую, изнуряющую…

Инструмент Бога, метафора эмоции

— А ещё обратила внимание, что в «Казнях египетских» все животные значительно больше человека. Тварь, по замыслу Бога, должна подчиняться человеку, а здесь она, выходит, человека подавляет. Интересное решение.
— Потому что в тот момент, который изображен, тварь — инструмент Бога. Она, тварь, не сама по себе существует — такое вот насекомое, — это инструмент наказания. Поэтому она доминирует.

— Насекомые произвели на меня очень сильное впечатление. Образы животных понятны и привычны по иконографии, а вот насекомые, да ещё таких размеров…
— Когда я саранчу рисовал, у меня звучал Равель — «Болеро»…


— А там, где рыбы есть, — совершенно другой эффект. Такое всё округлое, мягкое… Мне даже кажется, в этих иллюстрациях нет контраста и никакого кричащего красного цвета.
— Только перышки у рыбок… И все-таки я иду от конкретного сюжета. Если сюжет спокойный, миролюбивый — поймали рыбу там, где её и быть не могло, на мелководье каком-то… Зачем напряжение создавать? Наоборот — счастье: наловили! Голодно было, и вдруг полные сети рыбы, поэтому такая спокойная гамма. А скелеты рыб помните? Смердящий Нил? Там всё наоборот — жестко, контрастно.

— А есть рыба, положенная в чашу, — на титульном листе. Это прямая отсылка ко Христу, к Евхаристии.
— Вообще, животные — это ведь тоже метафора, олицетворение человека или состояния, эмоции какой-то. Если вы видите эти смыслы, значит, я попал в тему.

Психологический процесс печати

— Вот «рамка из оводов», я подумала: «Как здорово!» При первом приближении — как будто декоративная функция, кружево. Глубже погружаешься и понимаешь, что здесь ещё и совершенно другая смысловая нагрузка. И печатная техника, очевидно, делает её выпуклой, видимой.
— Да, именно! Метафору поддерживают и художественные образы, и технические возможности.

— Камень о камне — кажется, всё уже понятно, но вдруг появляются буквы. Зачем?
— Это в контексте общего стиля создает рельеф. Проще нарисовать конструктивно сложный объект, чем нарисовать пустоту. Паузы, конечно, нужны, но иногда это просто пустота, промежутки какие-то, и ты не знаешь, чем их заполнить. И тут осенило — взять и заполнить шрифтом! И сразу отпала проблема фона. Понятно, что прочитать невозможно, но этого и не предполагалось. Здесь шрифт — имитация рельефа.


— Это создает дополнительные трудности при печати?
— Камень — природный объект, он ведет себя, как живой: реагирует на жир, например, это его свойство. Если ты рукой неаккуратно по камню провел, он тоже отреагирует. Даже просто дыхание — реакция будет в любом случае. Любое «зажиривание» оставляет при печати тот или иной тон. Если легко зажирил — серенький, масло положил — черный будет. Наклонился, попыхтел, пот с тебя упал — всё это отразится на печати. Всё отразится. Процесс печати — нестабильное дело. Печатники говорят, важна даже температура за окном. Жара на улице — с камнем что-то происходит, печатать невозможно. Слишком холодно — опять нельзя: краска застывает. Идешь печатать — всегда думаешь: «Лишь бы проскочило!».

— То есть это и не проконтролировать никак?
— Выкручиваемся, что-то подправляем по ходу, где-то подтравливаем, что-то добавляем. Создаем идеальные условия. Камень настолько подвижен и богат! Можно линогравюру сымитировать, можно карандаш или офорт тоненько сделать. Меня привлек именно камень сам по себе — шероховатость, фактура его.

— Значит, сорок оттисков — это весьма относительно?
— Абсолютно. Это же не ксерокс. Один темнее, второй совсем темный… И брак бывает. Всякое бывает. Процесс печати — это психологическое взаимодействие художника и печатника обязательно, иначе никак.


***
— Священное Писание может быть только источником творческого вдохновения или должно быть нечто большее?
— Нечто большее, конечно! И я никогда не могу сказать, что этот процесс завершен. Даже если специально не изучать Библию, всё равно так или иначе приобщаешься, особенно когда работаешь, погружаешься в эти образы, в текст, читаешь внимательнее, в «да», художника в первую очередь интересуют образы, за которыми символ, смысловое содержание. Я вижу и чувствую всю эту глубину.