Сакральная стирка Гели Писаревой
Деревня и деревяшки
Шувалово, деревянный дом, известный как один из очагов «Деревни художников» (творческого объединения, созданного в 1980‑х годах). Здесь еще город — а пейзажи сплошь загородные. От Лахта-центра, главного петербургского символа наступающей урбанизации, рукой подать. Но именно здесь время остановилось, время для больших перестроек и железобетонных завоевателей. Зато течет свое, особенное: тихое, примиряющее прошлое с будущим. В этом месте и в этом времени скульптор и живописец Геля Писарева живет сама и вдыхает жизнь в свои скульптуры и живописные полотна.
Пока втискиваю машину между кустами, чтобы не задеть, не повредить, не нарушить здешний порядок, вижу её, Галину Демьяновну. Трогательная фигура в чем-то по-деревенски простом и теплом, на ногах валенки, из-за них с любопытством выглядывает такса. Дружеское приветствие и приглашение в дом. Поднимаюсь по старой лестнице, вдыхаю ни на что не похожий воздух деревянного жилища. На стенах художественные плакаты, афиши прошедших выставок. На втором этаже скульптура святителя Николая ростом с меня, тоже, конечно, из дерева. Почему «конечно»? Ответа нет, но, кажется, что дерево само выбрало Гелю в сотворцы и не ошиблось. Деревяшки, или, как Геля говорит, «чурочки», — любимый материал скульптора. Эти чурочки после смелого и одновременно бережного вычленения из них образа становятся произведениями искусства, за которыми охотятся коллекционеры. Гелины работы, с одной стороны, органично вписаны в собрания Третьяковки и Русского музея, с другой — Московского музея современного искусства и «Эрарты». Авангард без революций, выстраивающий мост между искусством новым и древнерусским. Какой мост? Без сомнения, деревянный.
Усаживаемся в мастерской среди живописных полотен, на них — Шувалово, Суздальские озера, ближайшие окрестности, по которым расхаживают ангелы, занятые своими будничными ангельскими делами. А еще деревни, тихие, но пока жилые. Вот женщины полощут в реке белье, или развешивают, или перебирают, несут, укладывают. Простыни и тут, и там. Огромные, кипенно-белые. Цвета сияющего, почти нетварного. Беседа течет сама собой. Неспешный рассказ окутывает теплом, успокаивает, будто с чем-то мирит.
Блокадное детство
— Я уже в детстве рисовать любила. Откуда это взялось, не знаю. Никто меня не учил, художников в семье не было. Отец был военным, мама работала с детьми в школе и детском саду. Почему-то отца я любила больше, иногда даже спрашивали, родная ли у меня мать. Она была очень суровая женщина.
Мне было восемь лет, когда началась блокада. Помню постоянный голод и бомбоубежища. Еще помню, как ходила в это время в детский сад, где мама работала воспитательницей, и она сказала мне: «Там я для тебя не мама, а Александра Васильевна». Конечно, это для того, чтобы другие дети не думали, что я на каких-то особых условиях. Но я точно маму побаивалась. Собирала как-то пальцем крошки на столе, очень голодно было, заплакала. Мама спросила строго: «В чем дело?» И я не решилась сказать, что кушать хочется. Ответила: «Пальчик болит, Александра Васильевна».
По дороге жизни к белой хатке
Мой отец с Украины, из Луганской области, и бабушка написала ему письмо, мол, мы знаем, вы там голодные, несчастные, присылай семью к нам. Отец остался в Ленинграде, так и погиб на Ленинградском фронте. А мы поехали.
Ехали по «Дороге жизни». Помню, меня посадили в кабину машины, а маму хотели отправить в кузов, но она сказала, что поедет только со мной, чтобы если провалимся и погибнем, то вместе. Когда приехали по Ладоге на землю, первое, что я запомнила, это солдатская миска, а в ней вермишель и сосиска. До сих пор помню. Потом мы ехали до Украины месяца три, потому что эшелоны пропускали вперед, а те поезда, что ехали в эвакуацию, подолгу стояли, ждали. Когда приехали, нас встречал папин младший брат. У меня еще во время блокады была полная дистрофия. К тому времени, как мы приехали, я уже не могла ходить, и дядя нес меня на руках. И вот, вносит он меня в бабушкину белую хатку, и вижу я крынку с молоком и белый хлеб. Это было… даже не знаю, как сказать. То, что запоминается на всю жизнь. Бабушка моя, конечно, сразу запричитала, с таким как бы пением украинским. Село называлось Зелековка. И все в этом селе были Зелеки. И я тоже была Зелек. Это такая фамилия. Мы с двоюродным братом выясняли, что это такое «зелек». Вышло, что это то ли по-чешски, то ли по-немецки воробей или другая какая птица.
Как бабушка с Богом говорила
Моя бабушка была верующей. Она же меня и крестила, там, на Украине. Как же так, внучка из Ленинграда некрещеной приехала! Крестили прямо в хате, специально приезжал священник, церковь-то была разрушена. А когда отец мой погиб, помню, я тогда вместе с бабушкой молилась, она меня молиться учила. До сих пор вспоминаю, как она взяла икону в руки и с Богом говорила. Она говорила: «Я Тебя просила внучке моей сохранить отца, а Ты не послушался». И пальцем так погрозила.
У бабушки мы прожили до сорок пятого года. Жили хорошо. Полная хата детей с матерями, все родственники. Всего было много, и всё было вкусно. Но когда немцы отступали, видимо, проходили мимо, мы оказались в плену. Там были не только немцы, но и румыны, итальянцы. Мы уже знали, что немцы в одной форме, итальянцы в другой, голубой, румыны в желтой. Дети, конечно, все прятались. А женщин полицаи сгоняли работать, мужчин не было в селе. Папин младший брат, который встречал нас с мамой из блокадного Ленинграда, тоже ушел на фронт и погиб. Погибли все бабушкины сыновья. Остались одни женщины и дети.
Женщины шли на работу неохотно, конечно. Приходили и не работали, не хотели ничего делать по принуждению. Когда это обнаружили, их всех били плетками. Всё село рыдало, плакало, причитало, знаете, как на Украине говорят, «тужило».
Когда объявили Победу, мы с мамой собрались и поехали домой. Но в Ленинград тогда не пускали, и мы остановились в Пскове у родственников, это мамина родина. Она меня у них оставила, а сама поехала пробивать пропуск. И там я тоже жила среди одних женщин. Мужья маминых сестер все погибли, младший брат её, моряк, тоже погиб. Так и получается, что я всю жизнь прожила в окружении женщин.
Как только мама получила пропуск, мы вернулись в Ленинград. Поселились в своей же коммуналке на Обводном канале, я пошла в школу.
Будущий Донателло
Помню, на уроках рисования всегда было весело. Учитель поставит натюрморт, а я рисую сначала себе, а потом всему классу. Тогда он вызвал маму и сказал, что есть такое училище вечернее, после школы, курсы рисования. Посоветовал меня туда отдать заниматься. И я занималась. После поступала в Таврическое художественное училище на скульптуру. При этом именно на скульптуру попала случайно. Подружка туда поступала и позвала меня, говорит: «Пойдем полепим». Я пошла с ней, но значения этому не придала. А потом, когда смотрела списки поступивших на живопись, не нашла себя. Мне говорят: «Не туда смотришь». Оказалось, и правда, меня зачислили на скульптуру. Там я проучилась пять лет. Потом почти весь наш курс поступил в Академию (сейчас Санкт-Петербургская академия художеств имени Ильи Репина. — Прим. ред.), тоже на скульптуру. Со мной учились двое ребят, военных, они оба прошли войну, убежали на фронт еще будучи почти детьми. Один из них был потом председателем Союза художников в Смоленске, второй здесь был скульптором и художником. К сожалению, их давно нет в живых. Сначала я училась у великого Лишева (Всеволод Всеволодович Лишев, скульптор-монументалист, профессор, академик Академии художеств СССР, народный художник СССР. — Прим. ред.), потом у Пинчука, знаете, тоже известный, тот, что Ленинов делал.
Рисовали мы много. На первом курсе портрет, на втором обнаженная натура. Композицию делали свободную обычно или на заданную тему. Помню какую-то тему сказочную. Я делала по «Малахитовой шкатулке» Бажова. Помимо учебы мы и вечерами рисовали, ставили натуру, делали наброски. Я почему-то всегда рисовала цветными карандашами, и наш преподаватель Александр Владимирович Горб говорил — он слово «понимаете ли» выговаривал так, что выходило «паители», за что мы его все время дразнили, молодежь, что уж, — так вот, он говорил про меня: «Она, паители, как Донателло, видимо, будет делать цветную скульптуру» (кстати, у Донателло были и деревянные скульптуры. — Прим. ред.). Что ж, он не ошибся. Мои скульптуры почти всегда в цвете.
После учебы работала