Русский запорожец в Финляндии. Илья Репин в Финляндской республике

***
Начинавший в 1857 году учиться живописи в артели иконописца И. М. Бунакова, где «Жили в артели […] хорошо, дружно. Получали от мастера, хозяина, жалованье» («Одесские новости». № 9239. 14 (27). I.914. С. 2), Репин написал множество священных изображений, но так и не стал великим христианским живописцем… Социалистический же реализм вдруг перестал быть доходным и… вмиг испарился, а без него стал очевидно невозможен и выдуманный сомнительным отечественным искусствоведением ему в предтечи никогда не существовавший советский Репин…

Посетивший Пенаты в воскресенье 19 июля 1909 года в компании В. В. Розанова петербургский математик и секретарь Религиозно-­философского общества С. П. Каблуков оставил важнейшее свидетельство: «Во время чаепития я разговорился с самим Репиным об Иисусе Христе в живописи по поводу снимка с картины В. Поленова „Христос перед Пилатом“. Фигуру Христа я считаю крайне неудачной и, сказав это Репину, я прибавил, что, по моему мнению, Христос вообще не изобразим в живописи и я предпочитаю условное письмо иконографии. На это Репин ответил, что с мнением о „неизобразимости“ Христа он почти согласен, ибо по собственному опыту знает, как трудно написать ­что-нибудь, отвечающее всем требованиям этой темы. Он убедился в этом, когда писал икону И. Христа по просьбе „Петровского о-[бщест]ва“. Переделывал картину много раз и все неудачно. Так и отдал икону, сам будучи неудовлетворен ею. А хотел изобразить лик „Нерукотворного Спаса“. Христа на упомянутой мною картине Поленова не считает удачным, но Пилат ему кажется вышедшим хорошо. Наилучшими живописными изображениями И. Христа он считает картину Иванова „Явление Христа народу“, картину Крамского в Третьяк.[овской] Галерее, образ Спасителя в час.[овне] Петра Вел.[икого] на Выб.[оргской] стор.[оне], который он считает великолепной картиной подлинного византийского духа и „Святое семейство“ Рафаэля в Эрмитаже. Последнюю картину он считает лучшим произведением Рафаэля после С.[икстинской] мадонны и находит, что в ней знаменитому художнику удалось выразить божественность, „сверхчеловечность“ младенца Христа, лик и взор коего особенно отличны от земного лица Иосифа Обручника и полуземного лика Мадонны. Много слабее этих картин известный Христос Ге и „Христос с динарием“ Тициана, написавшего вместо „Бога и человека“ Христа „великолепного римского патриция“». (Дневник С. П. Каблукова часть IV 1909 года. ОР РНБ. Ф. 322. Оп. 1. Ед хр. № 5. Л. 325–326).

Возможно, именно осознание неизобразимости Господа — причина сравнительно небольшого числа работ Репина на темы Священной истории. И всё же в 1898‑м художник поднес в поминовение родителей свое изображение несения креста Спасителем храму на Пороге Судных Врат на Русских раскопках в Иерусалиме — прямо в Святую Землю –— огромная смелость для верующего человека с большим вкусом (см. с. 28).

Дом И.Е. Репина в усадьбе «Пенаты». 1920-е годы.

***

Репин, похоже, очень рано ощутил наивысшую ценность неограниченной свободы индивидуальной человеческой жизни, в первую очередь — собственной, и никогда не прощал малейших на эту свободу посягательств: «Только у животных, у диких, да — у нас, русских, жизнь не имеет никакой цены. Особое счастье полудиких в преступности. Разрушение, истребление всего что „не наше“; в грабежах, в убийствах дикарь срывает свою злобу на все, что подвертывается ему укором его злодейству. Как саранча, как смерч, проносятся истребители дальше, когда сожрут все кругом себя. И эти чудовищные палачи жизни только для себя желали бы бессмертия… Завладеть всем и загадить все собою… Может ли быть ­что-нибудь отвратительнее такого бессмертного!!» (Репин И. Смерть // Альманах СМЕРТЬ. СПб., 1910. С. 266).

Нескрываемое пожизненное отвращение к русской государственности и безнадежному русскому прозябанию («Как невыносимо жить в этой преступной, бесправной, угнетенной стране!» — писал он Стасову 22 января 1905 (Репин И. Е. Избранные письма. М., 1969. Т. 1. С. 191)) привело Репина к решению оставить Россию, но… с удобством и без демонстраций — не теряя того, что удалось в ней обрести собственным упорным трудом. Он избрал новым домом сопредельное Великое княжество Финляндское — вроде бы часть империи, а вроде и не совсем.15 мая 1899 года, за 10 тысяч руб­лей, Илья Ефимович приобретает у Елены Репо 8687 кв. м земли в приграничном финляндском поселке Kuokkala на берегу Финского залива в 40 верстах от столицы, постепенно выстраивает поместительный дом с мастерской, разбивает мудреный сад и, оставаясь в легкой досягаемости Петербурга, задолго до миллионов соотечественников перемещается в другую страну — с собственными парламентом, государственными языками, денежной единицей, почтовой службой и, главное, совершенно иным законодательством, куда менее действенной цензурой и совершенно другим населением. Здесь Репин будет восторгаться повседневности вдали от русской жандармерии, русской цензуры и прочих русских радостей. Сюда невозбранно доставляются через Европу корреспонденция и печать со всего мира. А всего в нескольких верстах от Пенатов проходит хотя и внутренняя, административная, но вполне ощутимая граница с обязательной для всех проверкой документов и таможенным досмотром с обеих сторон этой самой границы… Ко дню закрытия сообщения нового Финляндского государства с РСФСР 13 апреля (н. ст.) 1918‑го у Репина уже чуть не полтора десятилетия привычной жизни в этом полу-заграничном свободном пространстве…

Но новое бытие еще предстояло обустраивать (Александру III «Запорожцы» уже обошлись в немыслимые 35 тысяч золотых руб­лей!), и презирающий монархию мастер получает лично от императора заказ на «Торжественное заседание Государственного совета», за которое настойчиво выговорит себе целое состояние (23 января 1904 года получил 40 тыс. руб. за полотно и, позже, еще 10 тыс. за подготовительные наброски, в сумме — его жалование в Академии за 20 лет по ставке 2400 руб. в год без профессуры на осень 1908‑го), и к перевороту 1917‑го у него уже два имения и в двух банках «около 200 тыс. руб. зол.[отом]» капитала, достаточного и всем его потомкам… (РЦХИДНИ. Ф. 74. Оп. 1. Д. 297. Л. 304).

***
12 октября 1909 он бурно сообщает дочери Вере о жалких потугах русификации своего нового отечества: «Какое Горе здесь в Финляндии!!!!! Ее желают слопать наши Держиморды… Подавятся проклятые! Маленькая бедная Финляндия ни у кого не попрошайничает, никого не грабит и во много раз выше громадной России, в культурном отношении. Финл.[яндия] богаче и благоустроеннее, а главное нравственно куда выше. Какое позорище и пережиток эти необъятные территории!! Они могут существовать только преступностью: вечные рабы своей полиции. Давить, вешать, выживать, разбойничать — иначе существовать они не могут — лопнут!». Изменить Финляндии он намеревался, кажется, лишь единожды — в феврале 1919‑го, когда сообщал сестре о решении возвратиться в родной Чугуев…

И.Е. Репин в своем рабочем кабинете.

***
Можно допустить, что нелепая самоликвидация всё же полезной Репину русской монархии не прибавила художнику добрых чувств к русской жизни и русским людям. Отчасти свидетельством тому стал последний крупный (1,76 х 3,2 м) вариант «Бурлаков», наименованный автором «Быдло империализма» и экспонирующийся ныне в Тбилиси. Написанная в 1917‑м уже в освободившейся Российской республике страшноватая картина была сразу представлена на XLVI экспозиции Товарищества передвижных художественных выставок и репродуцирована (Нива. Петроград. № 7. 2 марта (17 февраля) 1918. С. 97). Репин разъяснил избранное название: «Быдло — слово польское, оно разумеет оскотевшего раба, сведенного на животные отправления. Быдло глубоко развращенное существо: постоянно соприкасаясь с полицией, оно усваивает ее способности хищничать по-волчьи, подхалимствовать, но быстро приходить к расправе над своими господами, если они ослабеют. Традиционная задача империи — воспитывать своих подданных в постоянном унижении, невежестве, побоях и безволии автоматов» (Избранные письма. Т. 2. С. 324).

6 декабря 1917‑го парламент Великого княжества Финляндского объявил его государственную независимость, признанную большевиками уже 18‑го. Репин в последний раз был в Петрограде вроде бы 3 апреля (н. ст.) 1918‑го — его повстречал К. Сомов. В конце декабря 1917‑го здесь умерла давно поселившаяся отдельно его супруга Вера Алексеевна, а в 1922‑м «К самой Пасхальной Субботе [15 апреля]» в Пенаты «вернулась из ада» дочь Вера (Базилевскому. 1/14 мая 1922. С. 119). И, кроме живущих в уже не его имении «Здравнево» дочери Татьяны с семьей, в России у Репина никого не останется…

Перспективы подсоветского житья на полотне еще 1918 года «Большевики» — группа гримасничающих оборванцев отбирает хлеб у ребенка. Им начинается и направляется последний период творчества Ильи Ефимовича, на фоне плебейского зверства возвращающегося к христианству… Гай Репин свидетельствовал об уверенности художника в том, «что плебею не может быть доступна высокая идейность творческой задачи» (Репин Г. Пенаты. Мосты. № 10. Мюнхен, 1963. С. 406). 1 января 1920‑го Репин сообщает: «Я надумал учредить собеседования: о Боге, о законе Божием. Сесть всем за столом; и всем по очереди — кто как понимает — теперь ведь свободно можно говорить — откровенно — высказывать свой взгляд, свою веру… Попробуем — это очень занятно: у нас прежде, на наших обедах, за круглым — красным — столом много говорилось неожиданного и чрезвычайно интересного» (Базилевскому. С. 15).

При разборе отцовского добра «Большевики» достались выскользнувшей с семьею из Совдепии младшей его дочери Татьяне, хорошо разглядевшей советскую повседневность. «Большевики» провисели в ее французском доме долгие десятилетия в числе немногих удержанных семьею полотен. Прочее постепенно распродали для дорогого удовольствия обустройства уцелевших во французской провинции. По свидетельству ее внучки Галины Ивановны Дьяконовой автору этих строк, бабушка сберегала полотно в качестве предостережения потомкам от желания вновь угодить в объятия на нем изображенных… «Большевики» же воротились в породивший их город и иногда выставляются…

Ссылаясь на слова своей бабушки, Г. И. Дьяконова говорила мне, что изображены здесь не абстрактные петроградские злодеи-­большевики, а преимущественно люди с выраженными семитскими чертами (возможно — вовсе и не большевики!). И действительно, именно такими евреев станут изображать на оскорбительных карикатурах по всей Европе с начала 30‑х и до конца мировой вой­ны. От воспетой толерантности Репина здесь не осталось и следа и, возможно, вышла у мастера еще и предостерегающая карикатура…

***
Вдобавок к орденам Почетного легиона и Св. Владимира IV ст. Репин становится в мае 1920‑го и командором Ордена Белой Розы, недавно учрежденного высшего финляндского отличия, — очевидное свидетельство тому, что, и не имея финляндского подданства, Репин в Финляндии действительно у себя дома, в стране, только что изгнавшей или истребившей большевиков собственных.

Художник откликается на известия о голодном бедствии под большевиками и спасительных американских продуктовых посылках: «русские, несмотря на свою многочисленность и прохвастанную ими на весь мир силу, все больше скотеют: из кровожадных волков перекрашиваются в баранов и нищенствуют по всему миру и живы только Америкой. Эти заморские люди — великие и истинные христиане, они кормят явных лгунов, мошенников, грабителей совершенно бескорыстно…» (Базилевскому. 29 июня 1920. С. 41–42). Спустя почти два года мастер заключает: «Ну разве есть оправдание — признавать за людей одичалых, потерявших совесть двуногих грабителей, не признающих никаких человеческих принципов — разве это люди?! Они хуже хищных зверей, которых истреблять считается добрым гражданским подвигом». (Базилевскому. 30 апреля 1922. С. 115). «Только бешеные собаки могут конкурировать с ними в добродетели», — подтвердит Репин четырьмя годами позже (Базилевскому. 10 июля 1926. С. 205).

Статья И.С. На похоронах Ильи Репина // Сегодня. № 279. 9 октября 1930. С. 8.

***

Как первой отметила в своей известной книге Е. В. Кириллина (1936–2016), «почти уже восьмидесятилетним Репин пережил еще один, теперь уже последний, творческий взлет, создав целую серию картин, посвященных жизни Христа» (Репин в «Пенатах». Л., 1977. С. 350). Из них лишь «Отрок Христос» остался в Пенатах. «Неверие Фомы» и оригинал «Утра воскресения», хранимого в Пенатах в копии Юрия Репина, всплыли сравнительно недавно…

«А я почти 40 лет не говел», —