Русский запорожец в Финляндии. Илья Репин в Финляндской республике

***
Начинавший в 1857 году учиться живописи в артели иконописца И. М. Бунакова, где «Жили в артели […] хорошо, дружно. Получали от мастера, хозяина, жалованье» («Одесские новости». № 9239. 14 (27). I.914. С. 2), Репин написал множество священных изображений, но так и не стал великим христианским живописцем… Социалистический же реализм вдруг перестал быть доходным и… вмиг испарился, а без него стал очевидно невозможен и выдуманный сомнительным отечественным искусствоведением ему в предтечи никогда не существовавший советский Репин…

Посетивший Пенаты в воскресенье 19 июля 1909 года в компании В. В. Розанова петербургский математик и секретарь Религиозно-­философского общества С. П. Каблуков оставил важнейшее свидетельство: «Во время чаепития я разговорился с самим Репиным об Иисусе Христе в живописи по поводу снимка с картины В. Поленова „Христос перед Пилатом“. Фигуру Христа я считаю крайне неудачной и, сказав это Репину, я прибавил, что, по моему мнению, Христос вообще не изобразим в живописи и я предпочитаю условное письмо иконографии. На это Репин ответил, что с мнением о „неизобразимости“ Христа он почти согласен, ибо по собственному опыту знает, как трудно написать ­что-нибудь, отвечающее всем требованиям этой темы. Он убедился в этом, когда писал икону И. Христа по просьбе „Петровского о-[бщест]ва“. Переделывал картину много раз и все неудачно. Так и отдал икону, сам будучи неудовлетворен ею. А хотел изобразить лик „Нерукотворного Спаса“. Христа на упомянутой мною картине Поленова не считает удачным, но Пилат ему кажется вышедшим хорошо. Наилучшими живописными изображениями И. Христа он считает картину Иванова „Явление Христа народу“, картину Крамского в Третьяк.[овской] Галерее, образ Спасителя в час.[овне] Петра Вел.[икого] на Выб.[оргской] стор.[оне], который он считает великолепной картиной подлинного византийского духа и „Святое семейство“ Рафаэля в Эрмитаже. Последнюю картину он считает лучшим произведением Рафаэля после С.[икстинской] мадонны и находит, что в ней знаменитому художнику удалось выразить божественность, „сверхчеловечность“ младенца Христа, лик и взор коего особенно отличны от земного лица Иосифа Обручника и полуземного лика Мадонны. Много слабее этих картин известный Христос Ге и „Христос с динарием“ Тициана, написавшего вместо „Бога и человека“ Христа „великолепного римского патриция“». (Дневник С. П. Каблукова часть IV 1909 года. ОР РНБ. Ф. 322. Оп. 1. Ед хр. № 5. Л. 325–326).

Возможно, именно осознание неизобразимости Господа — причина сравнительно небольшого числа работ Репина на темы Священной истории. И всё же в 1898‑м художник поднес в поминовение родителей свое изображение несения креста Спасителем храму на Пороге Судных Врат на Русских раскопках в Иерусалиме — прямо в Святую Землю –— огромная смелость для верующего человека с большим вкусом (см. с. 28).

Дом И.Е. Репина в усадьбе «Пенаты». 1920-е годы.

***

Репин, похоже, очень рано ощутил наивысшую ценность неограниченной свободы индивидуальной человеческой жизни, в первую очередь — собственной, и никогда не прощал малейших на эту свободу посягательств: «Только у животных, у диких, да — у нас, русских, жизнь не имеет никакой цены. Особое счастье полудиких в преступности. Разрушение, истребление всего что „не наше“; в грабежах, в убийствах дикарь срывает свою злобу на все, что подвертывается ему укором его злодейству. Как саранча, как смерч, проносятся истребители дальше, когда сожрут все кругом себя. И эти чудовищные палачи жизни только для себя желали бы бессмертия… Завладеть всем и загадить все собою… Может ли быть ­что-нибудь отвратительнее такого бессмертного!!» (Репин И. Смерть // Альманах СМЕРТЬ. СПб., 1910. С. 266).

Нескрываемое пожизненное отвращение к русской государственности и безнадежному русскому прозябанию («Как невыносимо жить в этой преступной, бесправной, угнетенной стране!» — писал он Стасову 22 января 1905 (Репин И. Е. Избранные письма. М., 1969. Т. 1. С. 191)) привело Репина к решению оставить Россию, но… с удобством и без демонстраций — не теряя того, что удалось в ней обрести собственным упорным трудом. Он избрал новым домом сопредельное Великое княжество Финляндское — вроде бы часть империи, а вроде и не совсем.15 мая 1899 года, за 10 тысяч руб­лей, Илья Ефимович приобретает у Елены Репо 8687 кв. м земли в приграничном финляндском поселке Kuokkala на берегу Финского залива в 40 верстах от столицы, постепенно выстраивает поместительный дом с мастерской, разбивает мудреный сад и, оставаясь в легкой досягаемости Петербурга, задолго до миллионов соотечественников перемещается в другую страну — с собственными парламентом, государственными языками, денежной единицей, почтовой службой и, главное, совершенно иным законодательством, куда менее действенной цензурой и совершенно другим населением. Здесь Репин будет восторгаться повседневности вдали от русской жандармерии, русской цензуры и прочих русских радостей. Сюда невозбранно доставляются через Европу корреспонденция и печать со всего мира. А всего в нескольких верстах от Пенатов проходит хотя и внутренняя, административная, но вполне ощутимая граница с обязательной для всех проверкой документов и таможенным досмотром с обеих сторон этой самой границы… Ко дню закрытия сообщения нового Финляндского государства с РСФСР 13 апреля (н. ст.) 1918‑го у Репина уже чуть не полтора десятилетия привычной жизни в этом полу-заграничном свободном пространстве…

Но новое бытие еще предстояло обустраивать (Александру III «Запорожцы» уже обошлись в немыслимые 35 тысяч золотых руб­лей!), и презирающий монархию мастер получает лично от императора заказ на «Торжественное заседание Государственного совета», за которое настойчиво выговорит себе целое состояние (23 января 1904 года получил 40 тыс. руб. за полотно и, позже, еще 10 тыс. за подготовительные наброски, в сумме — его жалование в Академии за 20 лет по ставке 2400 руб. в год без профессуры на осень 1908‑го), и к перевороту 1917‑го у него уже два имения и в двух банках «около 200 тыс. руб. зол.[отом]» капитала, достаточного и всем его потомкам… (РЦХИДНИ. Ф. 74. Оп. 1. Д. 297. Л. 304).

***
12 октября 1909 он бурно сообщает дочери Вере о жалких потугах русификации своего нового отечества: «Какое Горе здесь в Финляндии!!!!! Ее желают слопать наши Держиморды… Подавятся проклятые! Маленькая бедная Финляндия ни у кого не попрошайничает, никого не грабит и во много раз выше громадной России, в культурном отношении. Финл.[яндия] богаче и благоустроеннее, а главное нравственно куда выше. Какое позорище и пережиток эти необъятные территории!! Они могут существовать только преступностью: вечные рабы своей полиции. Давить, вешать, выживать, разбойничать — иначе существовать они не могут — лопнут!». Изменить Финляндии он намеревался, кажется, лишь единожды — в феврале 1919‑го, когда сообщал сестре о решении возвратиться в родной Чугуев…

И.Е. Репин в своем рабочем кабинете.

***
Можно допустить, что нелепая самоликвидация всё же полезной Репину русской монархии не прибавила художнику добрых чувств к русской жизни и русским людям. Отчасти свидетельством тому стал последний крупный (1,76 х 3,2 м) вариант «Бурлаков», наименованный автором «Быдло империализма» и экспонирующийся ныне в Тбилиси. Написанная в 1917‑м уже в освободившейся Российской республике страшноватая картина была сразу представлена на XLVI экспозиции Товарищества передвижных художественных выставок и репродуцирована (Нива. Петроград. № 7. 2 марта (17 февраля) 1918. С. 97). Репин разъяснил избранное название: «Быдло — слово польское, оно разумеет оскотевшего раба, сведенного на животные отправления. Быдло глубоко развращенное существо: постоянно соприкасаясь с полицией, оно усваивает ее способности хищничать по-волчьи, подхалимствовать, но быстро приходить к расправе над своими господами, если они ослабеют. Традиционная задача империи — воспитывать своих подданных в постоянном унижении, невежестве, побоях и безволии автоматов» (Избранные письма. Т. 2. С. 324).

6 декабря 1917‑го парламент Великого княжества Финляндского объявил его государственную независимость, признанную большевиками уже 18‑го. Репин в последний раз был в Петрограде вроде бы 3 апреля (н. ст.) 1918‑го — его повстречал К. Сомов. В конце декабря 1917‑го здесь умерла давно поселившаяся отдельно его супруга Вера Алексеевна, а в 1922‑м «К самой Пасхальной Субботе [15 апреля]» в Пенаты «вернулась из ада» дочь Вера (Базилевскому. 1/14 мая 1922. С. 119). И, кроме живущих в уже не его имении «Здравнево» дочери Татьяны с семьей, в России у Репина никого не останется…

Перспективы подсоветского житья на полотне еще 1918 года «Большевики» — группа гримасничающих оборванцев отбирает хлеб у ребенка. Им начинается и направляется последний период творчества Ильи Ефимовича, на фоне плебейского зверства возвращающегося к христианству… Гай Репин свидетельствовал об уверенности художника в том, «что плебею не может быть доступна высокая идейность творческой задачи» (Репин Г. Пенаты. Мосты. № 10. Мюнхен, 1963. С. 406). 1 января 1920‑го Репин сообщает: «Я надумал учредить собеседования: о Боге, о законе Божием. Сесть всем за столом; и всем по очереди — кто как понимает — теперь ведь свободно можно говорить — откровенно — высказывать свой взгляд, свою веру… Попробуем — это очень занятно: у нас прежде, на наших обедах, за круглым — красным — столом много говорилось неожиданного и чрезвычайно интересного» (Базилевскому. С. 15).

При разборе отцовского добра «Большевики» достались выскользнувшей с семьею из Совдепии младшей его дочери Татьяне, хорошо разглядевшей советскую повседневность. «Большевики» провисели в ее французском доме долгие десятилетия в числе немногих удержанных семьею полотен. Прочее постепенно распродали для дорогого удовольствия обустройства уцелевших во французской провинции. По свидетельству ее внучки Галины Ивановны Дьяконовой автору этих строк, бабушка сберегала полотно в качестве предостережения потомкам от желания вновь угодить в объятия на нем изображенных… «Большевики» же воротились в породивший их город и иногда выставляются…

Ссылаясь на слова своей бабушки, Г. И. Дьяконова говорила мне, что изображены здесь не абстрактные петроградские злодеи-­большевики, а преимущественно люди с выраженными семитскими чертами (возможно — вовсе и не большевики!). И действительно, именно такими евреев станут изображать на оскорбительных карикатурах по всей Европе с начала 30‑х и до конца мировой вой­ны. От воспетой толерантности Репина здесь не осталось и следа и, возможно, вышла у мастера еще и предостерегающая карикатура…

***
Вдобавок к орденам Почетного легиона и Св. Владимира IV ст. Репин становится в мае 1920‑го и командором Ордена Белой Розы, недавно учрежденного высшего финляндского отличия, — очевидное свидетельство тому, что, и не имея финляндского подданства, Репин в Финляндии действительно у себя дома, в стране, только что изгнавшей или истребившей большевиков собственных.

Художник откликается на известия о голодном бедствии под большевиками и спасительных американских продуктовых посылках: «русские, несмотря на свою многочисленность и прохвастанную ими на весь мир силу, все больше скотеют: из кровожадных волков перекрашиваются в баранов и нищенствуют по всему миру и живы только Америкой. Эти заморские люди — великие и истинные христиане, они кормят явных лгунов, мошенников, грабителей совершенно бескорыстно…» (Базилевскому. 29 июня 1920. С. 41–42). Спустя почти два года мастер заключает: «Ну разве есть оправдание — признавать за людей одичалых, потерявших совесть двуногих грабителей, не признающих никаких человеческих принципов — разве это люди?! Они хуже хищных зверей, которых истреблять считается добрым гражданским подвигом». (Базилевскому. 30 апреля 1922. С. 115). «Только бешеные собаки могут конкурировать с ними в добродетели», — подтвердит Репин четырьмя годами позже (Базилевскому. 10 июля 1926. С. 205).

Статья И.С. На похоронах Ильи Репина // Сегодня. № 279. 9 октября 1930. С. 8.

***

Как первой отметила в своей известной книге Е. В. Кириллина (1936–2016), «почти уже восьмидесятилетним Репин пережил еще один, теперь уже последний, творческий взлет, создав целую серию картин, посвященных жизни Христа» (Репин в «Пенатах». Л., 1977. С. 350). Из них лишь «Отрок Христос» остался в Пенатах. «Неверие Фомы» и оригинал «Утра воскресения», хранимого в Пенатах в копии Юрия Репина, всплыли сравнительно недавно…

«А я почти 40 лет не говел», — вспоминал Репин 25 марта 1925‑го (Базилевскому. С. 24). «…Но когда чернь грабительски стала у власти и, расходившись, стала глумиться над всеми святынями народа, оскверняя церкви, я пошел в церковь и даже стал подпевать на клиросе (здесь в Куоккала). И теперь нахожу, что церковь есть великое знамя народа, и никто никогда не соберет так народ, как церковь. Наши отъявленные воры, грабители уже торжественно, с кафедр заявляют, что Бога нет. […] „Свинья утверждала, что нет никакого голубого неба, — она его не видала“. И чем они заменят народу Бога и церковь? Ленин и Троцкий пока заменяют это своими „чрезвычайками“ и кощунственным гарцеванием над ограбленными христианами. Ой, и дорого же им придется расплачиваться за свое „хамодержавие“» (апрель 1920‑го, Вадиму Онофриеву (Вечерняя почта. Таллин, 29 мая 1920)).

За репинским юбилеем 1924‑го последовали два года штурма Пенатов советскими ходоками. Поводом к тому, возможно, была и его просьба от 14 марта 1925‑го комиссару земледелия о невыселении из Здравнева дочери Татьяны с семьей (РГАЭ. Ф. 478. Оп. 13. Д. 336). 30 июня 1926‑го явилась, наконец, предводительствуемая учеником Репина Исааком Бродским ударная группа безызвестных живописцев Радимова, Григорьева и Кацмана. Репин избавляется в обмен на предложенные 2 тысячи долларов от эскизов к «Расстрелу демонстрации», «Красным похоронам» и «У царской виселицы», и… дарит жутковатый портрет всей эмиграцией презираемого А. Ф. Керенского. Но ничего существенного не дает и купить не предлагает, а уже 10 июля 1926 года вслед зазывалам заключает: «Ленин был по своей натуре и по своей деятельности самый большой государственный преступник! Какое понижение всех достижений культуры!» (Базилевскому. 10 июня 1926. С. 205). И летом же извещает «Высокопоставленного Товарища» Ворошилова об услышанных обещаниях: «вам возвратят ваше имение и деньги и кв.[артиру] в Питере» (РЦХИДНИ. Ф. 74. Оп. 1. Д. 297. Л. 305). Возвратить добытые трудом русского мужика из Украины 200 тысяч золотых руб­лей, то есть 232,2702 кг чистого золота, советская родина не собралась. По курсу 5 января 2026‑го это 33 миллиона 157 тысяч долларов…

В феврале 1927‑го в берлинском «Руле» Репин ясно оповещает: «в страну, где меня только грабили, я ехать не собираюсь» (Зеелер В. Репин и сов. Россия // Последние Новости (далее — П. Н.). № 3084. Воскресенье, 1 сентября 1929. С. 3).

***
«У Репина был тяжелый характер своенравного человека; он был очень вспыльчив, резок и даже груб», — утверждал его внук Гай (Пенаты. С. 401).

Большевики же малоумно напомнили о себе в канун 85‑летия Репина, когда заподозренный художником в попытке отравления всей семьи еще в январе 1925‑го и выставленный им тогда же из Пенатов советский врач А. Штернберг указал в поздравлении: «позволю себе пожелать Вам, чтобы Вы почаще вспоминали о том, что у Вас есть великая родина СССР, где строится новая неслыханная по размерам, красоте и смелости жизнь», что было уже слишком…

Свой ответ — ­что-то вроде политического завещания в форме открытого письма — Илья Ефимович предоставил факсимильно воспроизвести рижской «Сегодня» (№ 228. 18 августа 1929. С. 4), тем свидетельствуя его подлинность и делая его достоянием всего света:

«А. Я. Штернбергу.
Ответ Ильи Репина.
Возвращаю вам ваше поздравление меня с 85 лет.[ием] и ваше необыкновенное открытие, что у меня будто бы есть — великая родина, где строится новая по размерам, красоте и смелости и проч, и проч. — родина (?) Все это я считаю вашим и поздравляю вас с этой бутафорией, набившей нам оскомину — в Радио. Никогда эти лживые выдумки не будут иметь места даже в вашей, сочиненной вами, нелепой сказке, — которая скоро оставит вас у „разбитого корыта“. Я же нисколько не извиняюсь перед Вами за мой первый прием…
Людей, отрицающих главные права на жизнь, ставящих грабеж в принцип жизни, я не считаю за людей, достойных уважения.
Илья Репин». (То же воспроизведено в: И. Е. Репин отказывается ехать в СССР // П. Н. № 3072. Вторник, 20 августа 1929. С. 3).

***
За неделю до 85‑летия художника, в ночь с 28 на 29 июля 1929‑го, была снесена Иверская часовня у Воскресенских ворот на Красную площадь — любимейшая святыня Москвы. 6 августа «С утра, по финскому обычаю, юбиляр был разбужен пением финского студенческого хора. Затем И. Е. отправился в церковь и, кроме того, по его желанию был отслужен молебен и на дому». Само же чествование — сперва концертное отделение, а после — оглашение поздравлений — началось в саду перед верандой в половине четвертого… (Доливо С. Чествование И. Е. Репина // П. Н. № 3065. Вторник, 13. VIII.1929. С. 3). Отвечая на поздравления, Репин обратился лицом к недалекой границе, обличая антихристианское государство, что засвидетельствовали многие газеты и дочь художника Вера: «папа был оживлен и весел. Пел настоящую запорожскую песню, старинную. Принимал гостей, говорил речь ответную, об иверской, что она будет отмщена, и все это лето чувствовал себя бодро» (Репина В. Последние дни моего отца // Сегодня. № 289. 19.X.1930. С. 2).

Статья Татьяны Язевой-Репиной. Сильный дух в умирающем теле моего отца // Сегодня. № 291. 21 октября 1930. С. 2.

***

Скрыть последнюю волю художника большевики не успели, ибо 1 сентября 1930‑го воротившийся ни с чем из Финляндии И. Я. Гинцбург пропечатал в «Красной газете» печальную для них новость: «Недавно, по словам его дочери, Репин сделал новое завещание, по которому дом переходит в собственность финляндского государства, а картины делятся на 4 части — для детей художника […]» (Наследие Репина под угрозой // № 206 (2564) 1.IX.1930. С. 1). Текст сразу же дословно воспроизвели на весь свет в неподписанном материале парижских «Последних новостей» (Наследие И. Е. Репина // П. Н. № 3452. Четверг, 4.IX.1930. С. 2). Обнародование досадного известия «Красной газетой» навсегда исключило возможность объявить этот факт в СССР враждебной фальсификацией, и анемичное советское репиноведение послушно и намертво волю Репина запамятовало…

Вера Репина разъясняла в «Сегодня» (перепечатано уже 16 сентября парижскими «Последними новостями»), что Гинцбург был послан побираться — просил пожертвовать в Русский музей «все [!!!] этюды и рисунки отца и за это обещал пенсию», надо полагать, все ту же, что и прежде: в 250 советских руб­лей в месяц, на которые нельзя было купить с рук и 50 финляндских марок… «Раньше, действительно, у отца было желание пойти навстречу Русской академии, но после того как отец был ограблен и были ограблены также и мы, отец переписал все на детей.

Отец мой любит и ценит Финляндию. Он живет здесь больше 30 лет и уверен, что сюда не впустят грабителей и сатанистов и что Финляндия и Европа не дадут нас в обиду.
Конечно, мы в согласии с отцом не продали Христа за 30 серебреников в виде пенсии и т. д. Мы верим в слова отца, сказанные им на его юбилее:
— Иверская будет отмщена!» (И. Е. Репин и большевики // П. Н. № 3464. Вторник, 16. IX. 1930. С. 3).

Называлась и дата составленного на русском и финском языках и помещенного в один из банков в Хельсинки завещания — 1929 год. Особо отмечалось, что художник не оставил «ничего — своему бывшему отечеству, большевистских властителей которого он не признавал» (К кончине И. Е. Репина. Завещание // П. Н. № 3485. Вторник, 7. X. 1930. С. 2).

Однако, как установила Е. В. Кириллина, перестав играть в вечного гостя покойной Н. Б. Нордман, Репин даже успел продать уже не её, а свой дом в Пенатах знакомому финну, оговорив право дочери Веры оставаться в нем сколько угодно (примыкавший к дому Репина участок в 0,37 га с дачей был продан Натальей Нордман 22 октября 1908‑го его сыну Юрию, построившему здесь дом «Вигвам»). Себя же завещал с окончанием правления большевиков похоронить в Чугуеве. Оба документа, согласно свидетельству Е. В. Кириллиной автору этих строк, она держала в руках в Финляндии, а похоронили мастера в двух вложенных один в другой гробах — дубовом и металлическом, возможно, с целью упростить перезахоронение на новом месте. Факты эти известны многим, но в печати о них не упоминают… (Т. о., Чугуев стал уже третьим и последним желаемым местом упокоения — еще 31 октября 1901‑го Репин для себя и Н. Б. Нордман приобрел место на Никольском кладбище Александро-­Невской лавры «во 2‑м разряде, рядом с могилой Ларош, вблизи церкви, на берегу пруда»).

***
Илья Репин скончался 29 сентября 1930 года в 16.40. В тихий солнечный день — воскресенье 5 октября, в 10 часов утра — в отстоявшей от усадьбы художника лишь на сотню метров куоккальской Спасо-­Преображенской церкви и вокруг собралось до 3000 человек, в числе коих и выборгский губернатор Арво Маннер. Настоятелями двух приходов Финляндской Православной Церкви: Райвольского — прот. Шиловым, и Куоккальского — 84‑летним прот. Иоанном Цветковым, при диаконе Димитрии Муханове были совершены литургия и отпевание (И. С. На похоронах Ильи Репина // Сегодня. № 279. 9. X. 1930. С. 8).

В 2 часа дня доставленный из храма в Пенаты на руках гроб поместили в бетонном склепе на именуемом Гефсиманией холмике, который он сам выбрал шестью годами ранее (Похороны И. Е. Репина // П. Н. № 3484. Понедельник, 6.X.1930. С. 1; Репин Г. Пенаты. С. 411). На могилу возложили образ св. пророка Илии, в 1913‑м заказанный для художника И. С. Остроуховым. В 1938‑м в качестве надгробия «Проектировалась гранитная скала с бронзовым бюстом в нише и бронзовый памятник во всю фигуру» (Репина В. Шарады, игры… // Сегодня. № 293. 23.X.1938. С. 4).

***
Кем считать последнюю треть жизни проведшего в Финляндии уроженца Малороссии и вроде бы потомка московских стрельцов художника Илью Репина? Он сам рассказал, какими видел и украинцев, и русских, что думал о тех и других — достаточно положить рядом пять хороших репродукций — трех вариантов «Бурлаков» и двух — «Запорожцев», внимательно их рассмотреть и сравнить на них изображенных…

И можно бесконечно выяснять, украинским, русским или финляндским художником он стал, и каким именно в наибольшей степени. Но, вероятно, был он и тем, и другим, и третьим — русским и украинцем по происхождению, месту рождения и первоначальному воспитанию в малороссийской среде (а это — первые 19 прожитых лет!), русским европейцем и французом по профессиональным навыкам и, в последнюю треть жизни, — финляндцем по собственному выбору. Хотя финского языка Илья Ефимович сносно так и не выучил, почему и настоящим финном не стал, но именно в Финляндии наконец получил возможность возвратиться, и не только в творчестве, ко Христу и Его Церкви: «В воскресенье дедушка утром ходил в церковь», — свидетельствует Гай Репин. (Пенаты. С. 405).

Корреспондентам в СССР и в свободном мире Репин зачастую писал противоположное об одном и том же. Остается лишь предполагать, что он думал при этом в действительности. В продолжение десятилетий он последовательно отстаивал лишь собственную свободу, возможности собственного творчества и интересы собственной семьи, уподобляясь любимым запорожцам: они всякий раз оказывались с теми, с кем было уместнее сегодня, отворачиваясь от тех, кто становился неудобен. И в конце жизни вполне благополучного художника не подвели осторожность и природный вкус. Что Совдепия — не Россия и уж точно не его отечество, Илья Ефимович осознал, можно допустить, уже в первые недели советской вакханалии. И ни лесть, ни заискивания, ни обещания так и не привели его в объятия безусловного зла… Бурная жизнь завершилась. Он не отвернулся от Христа…

Часть фотографий из частного собрания публикуется впервые.