Русская цивилизация как Божия воля
МЕЖДУ МОДЕРНИЗМОМ И АЛАРМИЗМОМ
Чтобы понять драматичность этого богословского поворота, достаточно вспомнить основные тенденции христианской мысли в ХХ веке. Доминировали и в западнохристианском мире и, по подражательности, у нас всевозможные попытки совместить христианство с либеральной и социалистической идеологиями, с духом эпохи «Просвещения» — модернизм, социальное христианство, богословие революции, богословие эволюции… Все эти направления исходили из общей предпосылки, что секуляристское понимание общества справедливо, что Церковь должна лишь «принять» это понимание, декорировав его подходящими к случаю евангельскими и отеческими цитатами.
Желание быть «христианами в современном мире» означало, прежде всего, желание быть «современными» (обычно это значило следовать всевозможным сиюминутным модам), оставаясь при этом немножко и христианами тоже. Отсюда бесконечное стремление объявить Христа то первым коммунистом, то первым хиппи и освятить Его именем очередную субкультурную волну.
Альтернативой этому суетливому встраиванию в глобальный либеральный проект был преимущественно православный алармизм. «Детушки, антихрист!» — это восклицание порождало как следствие не сопротивление, а напротив — признание безнадежности борьбы за испроказившийся мир, установку на бегство в пустыню как на единственную возможность сберечь себя и спасти душу.
Социальное богословие Православной Церкви казалось в ХХ веке попросту невозможным. В той степени, в которой оно было социальным, оно не было богословием, но являлось лишь риторическим декорированием социальной философии секуляризма; в той степени, в которой оно было богословием, оно было скорее антисоциальным, богословием исхода из мира.
Будущее православия при таких тенденциях казалось предопределенным. Большинство Поместных Церквей должны были встроиться в линейку либерального глобализма в его квазиправославной версии и приспособиться. Отколовшиеся небольшие зилотские группки должны были стать полностью маргинальными, выродиться в секты. Третьего, казалось, не дано.
Однако с началом XXI века в православной мысли и общественном служении обозначился коренной перелом, связанный прежде всего с деятельностью сначала митрополита, а затем Патриарха Кирилла. В 2001 году Русская Православная Церковь обнародовала составленные под его руководством «Основы социальной концепции», шокировавшие многих тем, что, как оказалось, у Церкви есть целостная, логически стройная, разветвленная философия общества, прямо противоположная секуляризму и дающая свой ответ на все острые вопросы современности. В последовавшие два десятилетия и теоретическая, и проповедническая, и практическая деятельность в осуществлении этого взгляда чрезвычайнорасширилась. В России Церковь полноправно вернулась во все сферы общественной жизни, общество, а не только индивиды, начало воцерковляться. Россия и Русская Церковь стали своего рода знаменем, вокруг которого начали концентрироваться все христианские консервативные традиционалистские силы в мире. Внезапно либерально-глобалистский мир перестал казаться однополюсным, а история перестала «кончаться».
ЦИВИЛИЗАЦИЯ ИНСТИНКТА
На какой же богословской доктрине базируется провозглашенный Патриархом Кириллом выход православия из гетто? Прежде всего, это радикальное отрицание ереси антропоцентризма и безбожного гуманизма. «Сегодня мы говорим о глобальной ереси человекопоклонничества, нового идолопоклонства, исторгающего Бога из человеческой жизни. Ничего подобного в глобальном масштабе никогда не было. Именно на преодоление этой ереси современности, последствиякоторой могут иметь апокалиптические события, Церковь должна направлять силу своей защиты, своего слова, своей мысли. Мы должны защищать православие».
В чем суть этой ереси? В том, что отсчет любых идей, законов, принципов начал вестись не от Бога, а от человека. Мол, в существовании Бога можно сомневаться, в существовании дьявола можно сомневаться, а в существовании человека сомневаться нельзя. Чтобы увидеть Бога, нужны труд и благодатное озарение, а я дан сам себе в непосредственном созерцании — не усомнишься. Эту мысль французский философ Рене Декарт сформулировал в принципе «Cogito ergo sum» — «Я мыслю — следовательно, я существую». А раз единственным несомненным для нас фактом являемся мы сами, то, значит, именно человек должен быть в центре мироздания, именно его «эго», раз уж именно оно мыслит, должно быть превыше всего.
Так и выработалась доктрина «прав человека». Это права «эго» на максимальное благо, то есть на максимальное удовольствие и комфорт. Свобода — это, в либеральной концепции, возможность делать всё, что не мешает такой же свободе другого «эго». Человечество превращается во множество индивидов, которые стараются максимально «не мешать» друг другу. А для того чтобы «не мешать», приходится жертвовать всеми сообществами — Родиной, народом, Церковью, семьей. В идеале человечество должно уподобиться инертному газу, стать совокупностью погруженных в себя и ничем не связанных индивидов, преследующих, как иронизировал Достоевский, «цели весёлости». Каждый по-своему понимает «права человека».
Напоминает ли реальный мир торжествующих «прав человека» эту картинку? В общем-то, нет. Подобно всякой утопии, он занят преодолением временных трудностей на пути к царству света. Подобно всякой ереси, ему приходится подавлять несогласных ортодоксов. «В ряде западных стран, — констатирует Патриарх, — имеет место христианофобия — не просто отказ от традиционного христианского культурно-исторического контекста, а его замена контекстом безбожным, секулярным, враждебным в первую очередь христианству».
Современный мир превратился, по точному выражению Патриарха, в «цивилизацию инстинкта», живущую почти исключительно ради удовлетворения потребностей плоти и достижения комфорта. Однако даже инстинкт в этом обществе оказывается не на своем месте. «Инстинкт — это голос физической природы, это заложенная программа выживания человеческого рода», — говорит Патриарх. Именно поэтому «удовлетворение инстинктов всегда связано с удовольствием», потому что иначе в биологическом механизме система не работает. Биологическое существо, каковым человек в полной мере стал после грехопадения, радуется, чтобы сохранять и воспроизводить себя.
Однако современный мир стал миром удовольствия даже без инстинкта. Это мир господства секса без размножения, объедения без голода, развлечений без усталости и труда. По сути, современное человечество встало на путь своего рода биохакинга — эксплуатировать инстинктивные механизмы наслаждений, обойдя сопутствующие и обуславливающие их механизмы труда, деятельности и даже страданий. Даже наркотики постепенно оказываются ненужными, так как наркотиком становится весь образ жизни.
Нормальный человек, к которому обращались и которого «освобождали» первые антропоцентристы в эпоху Ренессанса, был продуктом христианской цивилизации. Он был воспитан на заповедях — не убий, не укради, не прелюбодействуй, возлюби ближнего, поделись с бедным. Как только эта принесенная заповедями норма стала разрушаться, «нормальный человек» исчез — его место заняли трансгендеры в трансе, каннибалы с самокрутками каннабиса и прочие обитатели разношерстного Вавилона. Сегодняшний либеральный мир занят практически исключительно правами меньшинств, разрушая того человека, который достался ему от христианской эры.
ПРАВА ЧЕЛОВЕКА И ПРАВА БЕСА
Где же была та ошибка, та ересь Декарта и его единомышленников, приведшая к самоупразднению человека? Она была в самой первой части утверждения: «Я мыслю». Декарт не задал самого главного вопроса, не высказал самого главного сомнения: «А я ли мыслю?» Для христиан (и его времени, и предшествующих, и последующих) ответ очевиден: «Нет, не я. Точнее, не только я». Вновь вспомним Достоевского, слова которого так часто повторяет Патриарх: «Здесь дьявол с Богом борется, а поле битвы — человеческие сердца».
Для христианской традиции был и остается несомненным тот факт, что никакого независимого человеческого мышления и самосознания нет. Душа человека находится под постоянным огнем дьявольских искушений и под постоянным покровом ангельской заботы, Божественных внушений и откровений. Наша мысль — это переплетение трех начал: Божественного, демонического и собственно человеческого. И лишь искусство аскезы позволяет достичь «различения духов»,умения отличить глас Божий от нашептываний беса-искусителя.
«В святоотеческой традиции принято говорить о синергии человека не только с Богом, но также со злыми силами. Всякий раз, когда человек творит зло, он действует не сам, но ему содействует диавол… Акт зла есть всегда синергия, как и акт добра, только на этот раз это уже синергия не Бога, но Его противника… Воля человеческая, по сути, находится между двумя волями — Божественной и диавольской. Задача человека в том, чтобы привести свою волю в согласие с волей Божественной и ни в коем случае не позволить ей согласиться с волей злых сил», — говорит Патриарх в своем слове «О свободе».
Ставить в центр мироздания человеческое «эго», которое расколото противоречиями, которое само зачастую не знает, чего хочет, — попросту абсурдно. Говорить о свободе такого «эго» от норм религии и морали — значит говорить о свободе нашептывающего искусителя, и ничего больше. Ни о каких «правах человека» в антропоцентрическом мире говорить не приходится. Речь идет о правах беса.
Даже в христианском обществе бороться с демоническим влиянием на человека — нелегкое дело. Но в нем есть внешняя вертикаль: заповеди, учение Церкви, просвещенное этим учением государство, — всё это делает нас причастниками большого богоустановленного порядка, дающего человеку возможность опереться на Бога. Разумеется, антропоцентризму приходится тоже выстраивать свой внешний порядок. И он предсказуемо становится дьяволоцентричным. Вместо заповеди — наслаждение, вместо доктрины — либо религия толерантности, либо жестокость тоталитарных утопий. Впрочем, первое уже начинает превращаться во второе.
И если христианство создало человека как он есть, то антропоцентризм, переходящий в дьяволоцентризм, предсказуемо человека демонтирует. «Человек» перестает звучать гордо, превращаясь в «лего» — съемные органы, натяжной пол (простите, «гендер»). Всё громче звучит доктрина трансгуманизма, то есть демонтажа человека во имя постчеловека. Завладев обезбоженным «эго» и оставшись без соперника, бес предсказуемо стремится освободиться и от человека — с его плотью, душой, волей, превратив его в управляемого подсознанием киборга. В трансгуманистическом человеке не останется практически ничего человеческого — он станет аватаром демона.
СОЦИАЛЬНОЕ ДИОФЕЛИТСТВО
Социальное богословие Патриарха противопоставляет этому демоносоциуму новую антропологическую и социальную перспективу. «Мы носители Божиего образа, мы носители Божественных свойств. Бог обладает абсолютным разумом и человеку дал частицу Своего разума. Бог является абсолютной свободой, и человек обрел дар свободы, он вырывается из русла необходимости, в которое погружено мироздание», — говорит Патриарх.
Задача человека не в отделении механизма наслаждений от механизма труда, а в открытии в себе образа Бога и Его сознания. А значит — не в укреп