Рождественское чудо. Рассказ "Буденовец"
Буденовец
Казак Малашкин с лоснящимся бабьим лицом выступил к столу из темноты и сказал:
— Так што, ваше благородие, мы бы увесь разъезд узяли, да оны на коня. А один по улице за конем — прыг, прыг, Ермилов его плетью и огрел.
Фотография («Нива». № 51. 19 декабря 1915. С. 954)
Малашкин сипло засмеялся, потом добавил:
— Огромадный, сука.
— Он где? — спросил полковник, зевая.
— На дворе, вашбродие. Ермилов содержит.
Полковник прибавил огня в ночнике и сказал «веди». На закоптевшем стекле лампочки скрестились на мгновение пальцы полковника и ало засквозили.
У стола, согнувшись, писал что-то поручик. Полковник подвинул к нему тарелки с застывшими щами, куски хлеба, револьвер и офицерскую сумку из желтой кожи.
Зашевелилась груда полушубков и бурок и на скамье сел вольноопределяющийся Митя, племянник полковника. Он потянул к себе заячий полушубок и застегнул все пуговки на сатиновой рубашке: казак не прикрыл дверь, в хату дует. Со сна волосы Мити растрепаны и горят щеки. В сенях затопали, отряхивая снег. Холодный воздух ударил со двора. Прозвенели шпоры. Что-то огромное и темное вошло в хату, между двух казаков. Это был пленный. Мите показалось, что он упирается головой в потолок.
«Здоровенный дядя», подумал вольноопределяющийся.
У печи пленный зацепил ногой шашки, с навешанными на них кобурами. Одна шашка чиркнула по полу, за нею, тупо лязгая, попадали другие.
Казак Малашкин нагнулся за шашками и посмотрел на высокие сапоги пленного, в кусках рыхлого снега.
— Важные сапоги, — пробормотал Малашкин. — А ну, не засть, енарал большавицкой…
Он толкнул пленного к столу.
«Обыскать» приказал полковник. Малашкин облапил пленного, руки казака зашуршали на обмерзлой шинели.
Пленный моргал поболевшими ресницами. На одном веке снег оттаял и глаз казался темной дыркой, а другой, в инее, был еще обведен пушистым белым кружком.
Малашкин протянул руку с почтительно отставленным мизинцем и выложил на стол клеенчатый, перехваченный тесемкой бумажник.
Полковник, не спеша, развязал тесемку. Под потолком, в темноте, где была голова пленного, что-то скрипнуло. Это пленный стиснул зубы.
Полковник вынул из клеенчатого карманчика солдатского бумажника истертый листок, засквозивший на огне лампочки желтыми точками:
— Драгун… Акинфий Пахромов… Уволен по демобилизации — не без труда прочел полковник и подал листок поручику.
— Драгун, — спросил тот. — Тринадцатого Военно-орденского… Вашим полком командовал Сергей Александрович, не так ли?
Пленный молчал. Поручик посмотрел на него и подумал, как Митя, «здоровенный какой».
— Чего же ты молчишь, отвечай?
Пленный промычал что-то.
— Обомлевши он, — усмехнулся Малашкин.
Поручик рассеянно сказал:
— Его надо в штаб…
— А это что — развернул — развернул полковник белый лист, сложенный вчетверо.
— Печатей-то, звезд… Вахмистр, товарищ Пахромов… Буденовец?
Голос полковника звякнул:
— Буденовец, сукин сын!
От металлического звука голоса, Малашкин скашлянул.
Шинель пленного, оттаявшая в тепле, задымилась. Митя послушал, как сопит этот громадный кавалерист и подумал: «тоже, в шпорах, в шинели, награбили, — товарищи, сволочи». Он покривил рот и сказал, дернувши на плечи полушубок:
— Расстрелять буденовскую сволочь…
— Вольноопределяющийся! — отчеканил полковник. Митя стал на ноги.
— Потрудитесь не совать нос куда не следует.
В хате стало так тихо, точно никто больше не дышал. В лампочке шипел фитиль, вероятно, выгорал керосин. Вздохнул Ермилов, звякнувши шашкой. Полковник возился с бумажником:
Егор Нарбут. «Новый год». Акварель. 1915 («Лукоморье». № 1. 1 января 1916. Первая страница обложки)
— А тут что? — он сунул палец под подкладку. — Деньги?
В плотной и ровно обрезанной пачке советских рублей, свежие листки клеелись друг к другу.
— Ну, этой дряни мы не держим — сказал полковник, пробуя разорвать пачку.
Не удалось. Тогда он расклеил пачку и, крепко согнувши пальцы, разодрал ее по частям.
У Малашкина лукаво и жадно подергалась бровь: Он, может быть, подумал, «деньга, она завсегда…»
— Фф-и-и — высвистнул вдруг полковник. — Партийный билет… Вот тебе на… Коммунист.
Под потолком что-то вздохнуло — широко, сильно, — как будто с облегчением.
Полковник приподнялся, оперевши руки о дощатый стол:
— Я было думал тебя в штаб, а ты… А еще драгун… Военно-Орденского полка… Скотина.
Полковник прищурился в потемки и вдруг металлически крикнул:
— Казаки!
— Аг? — отозвался Малашкин
— Шашки вон!
Оба казака ловко подтянулись. Проскрежетали шашки.
Полковник махнул на драгуна рукой и сказал брезгливо и равнодушно:
— Увести его расстрелять…
Одно мгновение было совершенно тихо. Потом Ермилов осторожно тронул драгуна за хлястик шинели.
— Пойдем, слышь…
Все трое неловко повернулись. У печки драгун снова зацепил сапогом груду шашек, но успел их поймать.
— Постойте, полковник, одну минуту, — сказал поручик полковнику.
— Прикажите людям обождать на дворе.
— Казаки, во дворе обождать.
Дверь стукнула. В сенях затопотали.
— В чем дело, Павел Андреевич? — с тревожным любопытством осведомился полковник.
— Да ведь сегодня Рождество.
— Как Рождество… Да, — сочельник… А я забыл.
— Неужели сегодня сочельник? — сказал Митя и приятно рассмеялся.
Полковник перекрестился быстро и словно бы небрежно.
— Вот так штука… Христос рождается, а я человека на расстрел.
— Нельзя, — твердо сказал поручик.
— Э, батенька… А как мне быть… Цацкаться с ним, что ли? Если его и в штаб отправить, все равно там угробят без разговоров: коммунист… Пусть уж у нас: все равно… А ночь, как нарочно, такая, как в рождественских рассказах пишут: снег искрится, звезды, сияние…
— А я бы, ради Рождества, все же его отпустил — сказал Митя.
— Как отпустил?
— А так, на все четыре стороны, ей Богу.
Митя приятно рассмеялся:
— Пусть идет хоть к чортовой бабушке.
— Вздор, — сказал полковник и махнул рукой.
— Совсем нет, у Дмитрия Михайловича отличная мысль, — вмешался поручик. — Конечно, отпустить… Буденовец уйдет к своим… Ну, что же, пусть красные узнают, что у белых, скажем, помнят Христа, что…
— Вздор, какой нам теперь Христос… Но, как видно, хороший солдат… Военно-Орденского полка. Боевой солдат… Какой он к чорту коммунист… И потом, все равно, ежели даже он и… В такую-то ночь… А ну вас, делайте с ним все, что хотите.
— Вы разрешаете? — поднялся поручик.
— А ну вас…
Поручик накинул бурку.
— Дмитрий Михайлович, идемте.
— Да.
Дмитрий Митрохин («Лукоморье». № 52. 26 декабря 1916. С. 9)
Митя, торопливо застегивая крючки полушубка, вышел за поручиком в темные сени и на двор.
Казаки и пленный уже побелели от инея. Над двором, в холодном тумане, роились звезды.
— Казаки, какой сегодня праздник? — позвал поручик.
Казаки помолчали, потом Ермилов равнодушно сказал:
— Не могим знать.
Поручик рассмеялся:
— Чудаки, сегодня Рождество Христово.
— И вестимо Рожаство, — пробормотал Ермилов, вздохнул и прошептал:
— Вишь ты…
Он скинул фуражку и неспешно перекрестился. Малашкин закрестился быстро, как бы смахивая что-то с плеча на живот.
— Вы понимаете, мы вас отпускаем, — говорил поручик драгуну почему-то на «вы»:
Александр Апсит. «Узник» («Нива». № 51. 1907. С. 841)
— Вы понимаете, как это говорится, во имя Христово… Мы все люди, мы христиане… Вас не расстреляют, вы останетесь живы, вы свободны и можете идти куда хотите, мы сами выведем вас за станицу, в поле…
Драгун молчал. Его губы косились и дрожали. Все вышли на пустую улицу. От хат ложились на снег черные тени, а посреди улицы снег отблескивал под луной. Звонко скрипели шаги.
— Вашбродие, дозвольте доложить, — тихо сказал Малашкин поручику. Мне бы сапожки евонные снять, чего зря пропадать сапогам… До ихних пикетов тут и с версту не станет, он и в портянках…
— Я тебе такие сапоги дам…
Малашкин только скашлянул.
— Кто идет? — окликнул у околицы озябший мальчишеский голос.
— Полтава! — негромко дал отзыв поручик.
Из тени хаты выступил часовой в короткой английской шинели с понятым воротником. От холода он засунул руки глубоко в рукава шинели и прижимал винтовку к груди.
Лунный свет оправил в зеленоватую дымку мальчишеской лицо часового, тоже вольноопределяющегося, как и Митя, и тоже из киевских гимназистов.
— Митя, его куда? — тихо позвал часовой. — На расстрел?
— Да, нет… Его отпустят… Ведь сегодня Рождество.
— Как… А ведь верно… Вот хорошо… Слушайте, у вас не найдется папиросы?
— Пожалуйста, только я спешу.
Огонь осветил на мгновение юношеские губы и сцепленные над папиросой руки, дрожащие от холода.
Когда вышли за околицу, поручик дотронулся до локтя драгуна и сказал:
— Ну, идите теперь один.
Драгун стоял, помаргивая белыми ресницами и уголками усов.
— Идите. Понимаете — вы свободны — повторил поручик. — повернитесь и уходите.
Драгун повернулся лицом к полю. Остановился.
— Да иди, чорт возьми, не понимаешь что ли — крикнул поручик с досадой.
Драгун зашагал. Снова стал. Было видно, что его руки и плечи трясутся.
— Боится, — усмехнулся Ермилов.
— Думает в спину стрелять будет.
— Не бойся, не бойся, иди, не будем стрелять, иди — весело закричал Митя.
Драгун пошел. Все быстрее, быстрее…
— А то стрельнуть разок, попужать малость — засмеялся Малашкин.
— Я те стрельну, — не глядя на него пригрозил поручик.
По туманной равнине быстро шел драгун. Он не оглядывался. Вот он подхватил полы шинели и стал меньше ростом, точно присел: он кинулся бегом.
— Теперь па-а-шел, — сказал Ермилов протяжно и стер рукавом шинели иней с черной бороды.
— Бежит, бежит…
— Никак стал?
Малашкин прищурился внезапно, как рысь.
Далеко, в туманной равнине, на снегу, драгун снова вырос черным столбом.
Столб постоял на месте. Метнулся туда-сюда и вот начал расти, расти.
— Но он идет назад, — недоуменно улыбнулся Митя.
Драгун подходил. Было слышно его порывистое дыхание и глухие удары шагов, точно подходил сильный зверь.
— Вот дурак, что с ним такое? — пробормотал поручик.
Заиневший, окутанный паром, буденовец ступил к поручику, будто хотел отдать честь, но повалился в снег, как мешок, на колени:
— Братцы… Не могу туды… Не хочу… Примите остаться.
Драгун коротко зарыдал, смолк. Поднялся с колен. Он стоял перед поручиком на вытяжку, неровно и шумно дыша.
Когда все четверо шли назад, Митя шагал с буденовцем впереди, размахивал руками и радостно горячился, рассказывая, как у них «страшно хорошо в полку». Мальчишеский голос его звенел, одиноко и ясно в морозном воздухе.
— Кто идет? — окликнул у околиц другой мальчишеский голос. Поручик отозвался негромко:
— Полтава!
Иван Лукаш
Иллюстративные материалы из фондов БАН.
