Протоиерей Владимир Рыбаков

1932 год. Ленинград, Английская набережная вблизи верфей. Еще не старый священник Владимир Рыбаков стоит у окна своего приходского дома и смотрит на прекрасный храм в древнерусском стиле — храм Христа Спасителя («Спас-на-Водах»), в котором он прослужил больше двадцати лет. Храм построили в 1911 году очень быстро, за два года, — на пожертвования русских со всего мира, в память о погибших в Русско-японской войне моряках. Для Петербурга это был особый проект — первая попытка научного подхода при сооружении храма по образцу памятников древнерусского белокаменного зодчества XII века. И название не обычное, а как будто пророчествующее: в память о Гефсиманском борении Христа Спасителя.

Рядом с отцом Владимиром стоит художник Николай Бруни, создавший вместе с Виктором Васнецовым замечательные эскизы мозаик для храма — «Христос, шествующий по водам», «Моление о Чаше», «Несение Креста». Священник и художник видят, как эти тяжелые мозаики отлетают от стены и падают в канал. Храм уничтожают у них на глазах. Тысячи собранных в защиту храма подписей не помогли. Художник плачет навзрыд. Священник закрывает лицо ладонями…

Жизнь отца Владимира протекала счастливо. Он не привык унывать. Не было денег на то, чтобы выехать из самарского села в Петербург для поступления в духовную академию? Копил целых пятнадцать лет, а потом закончил курс одним из лучших. После революции мог погибнуть от голода и холода вместе со всей семьей и многочисленной родней, проживавшей вместе с ними? Прямо в центре Петрограда завел огородик, насадил плодовые кусты, а заодно научился тачать обувь — и это не оставляя всех остальных важных дел. Дважды ему предлагали устроить отъезд за границу — остался, потому что Отечество дается Богом и потому, что он отвечает не только за себя, но и за свою паству.

А паства была обширной: люди самые разные по  возрасту, сфере деятельности, интересам, социальному статусу. В храме царила замечательная атмосфера, приходило много молодежи. Регентом была известная пианистка Мария Юдина. Говорят, сюда заходила Анна Ахматова. Один из прихожан через много лет вспоминал: «Отец Владимир был человек щедрый и доброй души. Он едва ли не всех прихожан знал, был в курсе всех их жизненных дел. Его проповеди были великим праздником души для больших и малых. Я помню до сих пор неизъяснимое блаженство и вдохновенную радость отпущения грехов, когда на голову ложилась епитрахиль и добрый, проникновенный голос о. Владимира утешал и наставлял». Несмотря на огромную занятость, отец Владимир производил впечатление человека неспешного и внимательного. Говорил просто, без всякой елейности. Ничего не делал кое-как.

Он знал несколько языков: французский, греческий, латынь, арабский, древнееврейский, читал без словаря на немецком и английском, изучал испанский. Это помогало ему в научной работе. В течение нескольких лет после революции отец Владимир написал свой главный труд — «Святой Иосиф Песнописец и его песнотворческая деятельность» с колоссальным научным аппаратом. Работа готовилась как докторская диссертация, хотя было ясно, что защищать ее негде. Один из крупнейших византологов нашего времени академик С. С. Аверинцев назвал работу отца Владимира «совершенно оригинальным исследованием, выполненным на основе огромной работы с рукописным материалом» и до сих пор сохраняющим свою научную ценность: «перед нами совершенно реальный случай неоспоримого приоритета русской науки».

В течение послереволюционного времени отца Владимира не раз арестовывали. Среди прочего в вину ставили то, что во время Первой мировой войны он был старшим священником Генерального штаба Русской армии, служил в Ставке.

Последний арест произошел в 1933 году по обвинению в «организации контрреволюционной молодежной группировки». Три месяца допросов довели 64‑летнего священника до порога смерти. С отбитыми легкими, не имея возможности лежать, но только сидеть, он каким-то чудом оказался не в тюремной, а в обычной больнице. Отец Владимир Рыбаков успел со всеми проститься, его соборовали и причастили. На похороны замученного священника в марте 1934 года собралось множество людей — как говорили, «целая демонстрация».