Пророчество или патография?

Психология безблагодатной жизни

В своем «Путеводителе по жизненным ориентациям» профессор Елена Коржова вводит типологию, которая подсвечивает антропологию Достоевского. Фёдора Павловича Карамазова и Свидригайлова она относит к «потребителям»: их жизнь подчинена бессознательным импульсам, прежде всего сексуальным, при минимальной осознанности. 

Фёдор Павлович — «сладострастнейший человек во всю свою жизнь, в один миг готовый прильнуть к какой угодно юбке, только бы она поманила». Цинизм для него — почти философия: «В скверне-то слаще: все её ругают, а все в ней живут, только все тайком, а я открыто». Отсутствие сознательной регуляции, инфантильная погоня за телесными удовольствиями, крайняя бе­з­ответственность — даже собственных детей он «забывал» не по злобе, а просто потому, что они не входили в круг его потребностей. «Денежное развитие подменяет собою личностное», — замечает исследовательница. Перед нами человек, в котором образ Божий почти полностью заслонен «растительной» жизнью.

Свидригайлов — ещё более жуткая фигура. Тоже «потребитель», он, в отличие от шумного и гротескного Фёдора Павловича, пребывает в мрачной апатии, перемежаемой бездумными удовольствиями. Понятия о нравственности для него не существует вовсе, совесть — «вещь неопределенная», а вечность рисуется воображению как «деревенская баня с пауками по всем углам». Психиатр скажет: депрессивно-апатическое состояние с моральной дефектностью. Но в образе Свидригайлова психология уже намекает на метафизику: это живое свидетельство того, что бывает с душой, когда она «преступила» не только закон, но и саму надежду. Самоубийство его — не просто выход из депрессии, а логически последний жест человека, для которого «всё позволено» обернулось полной внутренней пустотой.

Иван Карамазов — «пользователь»: его жизнью управляют логические схемы. Он трезво-­разумен, с детства привык полагаться только на себя и выстраивать рациональные объяснения всему. Клинически — обсессивные размышления, доходящие до психотического бреда с галлюцинациями: бес, посещающий Ивана, есть именно порождение его собственного разума, «воплощение его самого», как скажет С. И. Гессен.

Дмитрий Карамазов — «преобразователь»: при всей импульсивности и «карамазовской» безудержности он способен к осмыслению и раскаянию.

Катерина Ивановна — «самозабвенно влюбленный эгоист» с ярко выраженными истерическими чертами.

Алёша — «гармонизатор», движущийся от юношеского максимализма к внутренней целостности.

Эти психологические портреты — необходимый первый план. Но Достоевский, как подчеркивает философ С. И. Гессен в работе «Трагедия добра в „Братьях Карамазовых“», разворачивает одно и то же действие сразу в нескольких измерениях бытия. Психология — только эмпирическая поверхность, за которой открываются метафизические глубины.

Митя: природное добро

Для Гессена подлинное содержание романа — трагедия добра. Три брата Карамазовы символизируют три ступени добра, каждая из которых по-своему соблазняется злом. Смердяков же — слуга и орудие всех трех искаженных личин добра.

Дмитрий — природное добро. В отличие от отца, который «стал на своем сладострастии, как на камне» и не испытывает никакого внутреннего разлада, Дмитрий находится в самом центре мучительной для него этической противоположности. В нем живы те самые полуинстинктивные чувства, которые В.С. Соловьёв называл «естественными основами нравственности»: стыд, жалость, благоговение. Стыд удерживает его от того, чтобы вынуть заветные деньги из ладанки на груди. Жалость заставляет соскочить с забора к поверженному Григорию. Благоговение пронзает его в знаменитом сне про плачущее «дите» и рождает слова: «все за всех виноваты». «Беспутен был, но добро любил», — говорит о себе Митя. Его вина в смерти отца — не эмпиричес­кая, а метафизическая: он «мог и хотел убить его». 

Не будь этого желания, Смердяков никогда не решился бы на преступление. Зло, подстерегающее Митю, — того же природного рода: любострастие и ярость, слепые и безудержные. Природное добро неустойчиво, оно нуждается в преображении, иначе будет вечно колебаться между «бездной высших идеалов и бездной самого низкого падения».

Иван: автономное добро разума

Иван Карамазов унаследовал от отца рассудок и возвел в принцип жизни. Иван требует от жизни рационального оправдания и, утратив непосредственную веру, вызывает мир на суд разума. Гессен показывает, что в образе Ивана Достоевский изобразил все основные типы рациональной этики — от оптимистической теодицеи Лейбница до бунта и философии свободы Канта. Иван отвергает мир, созданный Богом: «вечная гармония не стоит слезинки хотя бы одного только замученного ребенка». Он принимает Бога, но «мира Его не принимает». В «Поэме о Великом Инквизиторе» Достоевский дает изложение философии свободы, которая, боясь собственной тяжести, перерождается в отрицание свободы ради счастья.

Добро Ивана — автономное добро долга, понятое вполне по-кантовски: оно довлеет себе и не нуждается ни в каком превышающем начале. Но именно в этой автономии — его трагический изъян. Долг без любви слишком отвлечен, слишком рассудочен, чтобы устоять перед искушением гордыни. Катерина Ивановна, которая любит не Митю, а «свою добродетель», и подменяет живую любовь надрывным исполнением долга, — точное психологическое соответствие Иванову добру. На суде её «любовь из долга» мгновенно перекидывается в ненависть, едва возникает угроза её подлинной любви к Ивану.

Вина Ивана в смерти отца — тоже метафизическая. Он не убивал, но в глубине души решил, что Фёдор Павлович недостоин жизни. «Один гад съест другую гадину, обоим туда и дорога». Автономный разум присваивает себе право суда над тем, кому жить и кому не жить. Смердяков, впитавший в себя эту мысль, лишь реализует её буквально. Зло, подстерегающее автономное добро, — гордыня и уединение, ведущие либо к презрению к миру, либо к страшному «все позволено». Гессен замечает, что после Канта философия действительно пошла этими двумя путями: Шопенгауэр — отрицание бытия, Ницше — любовь к дальнему и имморализм. Оба пути — диалектическое вырождение добра, предоставленного самому себе.

Алеша: добро как любовь

Высшая, по Гессену, ступень добра — деятельная любовь, которая не отрицает ни природных основ нравственности, ни долга, но преображает их, включая в себя как моменты. Алёша любит «ни за что», его активность неустанна, но даже в видимом многоделании он сохраняет внутреннюю собранность и ясность. У него та же «карамазовская сила жизни», что и у отца, но в преображенном, одухотворенном виде. В этой любви просвечивает эстетический момент — веселие и радость о мире как Божием творении. «Любите всё создание Божие, и целое, и каждую песчинку», — говорит старец Зосима. Любовь преодолевает разлад между бытием и долженствованием, она всегда обращена к конкретному, неповторимому человеку и мгновению.

Но и у высшего добра есть свой соблазн. Гессен ставит вопрос о метафизической вине Алёши. Эмпирически он ни в чем не виновен. Но в критический момент, охваченный тоской и унынием после смерти старца и скандала с «тлетворным духом», Алёша забыл о брате Дмитрии, которого старец дважды наказывал непременно найти. «Тяжелый день этот совсем забыл о брате Димитрии… даже это воспоминание не произвело на него никакого впечатления, не достигло сердца его». Зло, подстерегающее высшую ступень добра, — уныние, маловерие, омертвение духа. Это, по Достоевс­кому, тягчайший из грехов, потому что в нем зло является в своем подлинном виде — как начало смерти и небытия. Уныние влечет за собой все прочие грехи, как любовь содержит в себе все ступени добра.

Смердяков: личина небытия

Гессен дает поразительный по глубине анализ Смердякова как абсолютного зла, которое не имеет собственного бытия. Происшедший «от бесова сына и праведницы», он никого не любит, у него нет ни друзей, ни страстей, ни своего лица. Он завидует всем, ненавидит свою судьбу и свое рождение, говорит чужими мыслями, превращающимися в пошлости. Эмпирически он единственный убийца, но метафизически — лишь орудие совокупной вины братьев. Зло, как замечает Гессен вслед за Шеллингом, действует только посредством добра. Смердяков кончает самоубийством, не примирившись с миром, — как мертвый механизм, оставленный движущими силами. Ад, по слову старца Зосимы, — это «страдание о том, что нельзя уже более любить». Смердяков — живая иллюстрация этого ада уже здесь, на земле.