Пост без чувства вины. Протоиерей Александр Дягилев
Не задуматься о жизни, а изменить жизнь
Великий пост — время, когда мы молимся о прощении грехов. На это ориентированы богослужебные тексты, тот же канон Андрея Критского, которые очень жестко нас обличают. И невольно люди начинают входить в состояние «да, я окаянный, недостойный прощения». Нам кажется, что сама Церковь нас в это состояние приглашает. И это состояние очень часто оборачивается депрессией.
Архимандрит Ианнуарий (Ивлиев) как-то обратил внимание: когда в Библии звучит призыв к покаянию, то имеется в виду не эмоциональное состояние, а действие, направленное на изменение жизни. Да, греческое слово μετάνοια буквально означает «перемену ума», а вот еврейский аналог tǝšūvā буквально переводится как «возвращение». Когда мы слышим «обратитесь», то имеется в виду то же самое, что «покайтесь». Например, когда Бог говорит: «и обратишься к Господу Богу твоему и послушаешь гласа Его, как я заповедую тебе сегодня, ты и сыны твои от всего сердца твоего и от всей души твоей» (Втор. 30, 2), — речь о действии, это призыв к изменению. И Великий пост — именно то время, когда нам стоит не только задуматься об изменении жизни, но и начать её менять. Не биться головой об пол, не лить слезы, а менять жизнь.
Тревога плюс прямое обвинение
Давайте посмотрим на это с точки зрения нейрофизиологии. За чувство страха, тревоги у нас отвечают гормоны адреналин и кортизол. Именно они формируют в нас чувство вины. Кортизол — это гормон, который нас побуждает к действиям, направленным на изменение чего-то вокруг нас или по крайней мере нашего собственного состояния, положения в мире. Мы действуем, чтобы снять чувство вины, потому что не хотим жить под действием кортизола — нам это неприятно.
Но от чего вырабатывается кортизол? Прежде всего от смены рациона питания — начинаются скачки глюкозы, что и способствует синтезу этого гормона. Я бы назвал это «эффектом Адама и Евы»: ешьте всё, кроме определенного набора продуктов, — это само по себе порождает тревогу. Кроме того, в кишечнике у нас находится некий, можно сказать, вложенный орган, который при этом живет своей жизнью. Речь о биоте — бактериях, которые задействованы в процессе пищеварения. Наша биота максимально подстроена под то, что мы обычно едим. И если рацион питания резко меняется, то на каком-то этапе биота начинает массово вымирать, потому что лишается того, подо что настроена. Другие же бактерии, которых было мало, вдруг начинают хаотически и быстро размножаться, потому что мы ели мясо, стали вкушать морковку. И эти изменения тоже посылают сигнал нервной системе, то есть провоцируют тревогу.
И вот на последствия резкой смены рациона — кстати, именно поэтому в пост нужно входить постепенно, для чего и существуют приуготовительные недели поста, — накладываются наши прекрасные и всеми любимые богослужебные тексты: «Ты — грешник! Покайся!» Тревога плюс прямое обвинение. Это порождает, как я уже сказал, чувство вины, депрессию вплоть до панической атаки. И естественно, в этом состоянии, когда организм кричит «мясо, мясо, хочу мяса», тот факт, что рядом с нами кто-то пост не соблюдает или реклама какая-нибудь светится, воспринимаются как искушения. Если я чего-то хочу и вынужден бить себя по рукам, то есть не могу осуществить своих желаний, это тоже чревато чувством эмоционального провала.
Пост как тренировка
Зачем мы постимся? Не для голого самоистязания же, не для того, чтобы обвинять себя, тревожиться, впадать в депрессию? Вспомним апостола Павла: «Не уклоняйтесь друг от друга, разве по согласию, на время, для упражнения в посте и молитве, а потом опять будьте вместе, чтобы не искушал вас сатана невоздержанием вашим» (1 Кор. 7, 5). Я бы хотел обратить внимание на слово «упражнение» (в греческом глагол σχολάζω, «посвятить время чему-то»). Речь о сосредоточенности на конкретной цели, о тренировке. И правда, когда мы ходим в спортивный зал, поднимаем тяжести, тренируя мышцы, то прекрасно понимаем, что это вовсе не бессмысленное занятие — поднимать какие-то железки. Мы знаем, что это нужно, чтобы в свое время, когда потребуется что-то поднять, наши мышцы были бы на это способны. Мы тренируемся, воздерживаясь от того, что само по себе не является грехом — вкушать мясо, молочные продукты, яйца. Но мы же без этого можем обойтись, и потому мы время от времени себя останавливаем, чтобы научиться говорить самому себе слово «нет». Пост начинается с изгнания Адама. Что произошло в райском саду? Ева не смогла найти в себе силы сказать «нет» змею и себе. А Адам не смог найти в себе силы сказать «нет» Еве и опять-таки себе.
Всё ли сделал Христос?
Второй вопрос: к чему нас пост готовит? Ведь наши грехи Христос взял на Себя. Он уже умер за нас на Кресте. Тогда — и об этом спорили уже первые апостолы — чем мы спасаемся? Верой в Иисуса Христа или, лучше сказать, Самим Иисусом Христом? Или благочестивыми, добрыми делами? Апостол Павел однозначно занимал позицию, что «делами закона не оправдается пред Ним никакая плоть» (Рим. 3, 20), и что «если законом оправдание, то Христос напрасно умер» (Гал. 2, 21). Позиция апостола Иакова другая: «Что́ пользы, братия мои, если кто говорит, что он имеет веру, а дел не имеет? может ли эта вера спасти его?.. вера, если не имеет дел, мертва сама по себе» (Иак. 2, 14. 17). Кто из них прав? Мы сейчас пытаемся их примирить, но при жизни апостолов эти точки зрения вряд ли были согласованы. Есть обоснованное мнение, что Послание к Галатам и Послание Иакова — это документы полемики между апостолами. Вопрос в следующем: всё ли сделал Христос для нашего спасения, умерев на Кресте и воск снув из мертвых? Или нужно что-то ещё добавить? Добрые дела, пост, молитву?
Свободные радикалы
При императоре Константине закончились гонения. Римские сенаторы и патриции, которые ещё недавно сами преследовали христиан, вдруг увидели, что император благоволит им, и начали массово принимать крещение. Более того, они стали епископами, не сильно меняя свой образ жизни. В Церкви стали появляться элементы роскоши. Естественной реакцией стал протест некоторой части христиан — они называли себя «чистыми», кафарами, — которые стремились показать, что непричастны к этому «оязычиванию» христианства. Эти же люди зачастую радикально относились к тем, кто отпал от Христа во время гонений, полагая, что их нельзя принимать в Церковь даже после покаяния. «Мы, в отличие от них, исповедовали веру, нас за это били, унижали, убивали. А эти жили, ни в чем себе не отказывая, и теперь, прочитав над ними молитву, их примирили с Церковью? Нет, так не пойдет…»
В чем богословие этого течения? На человека при Крещении сходит Дух Святой, ему прощаются все грехи. А значит, человек несет ответственность за всё, что совершает после таинства. Любые ссылки на немощь человеческую некорректны. Если ты проявил слабость, то проявил её сознательно, выбрал не Христа, а земное благополучие. Поэтому возможности вернуться в Церковь Христову у тебя нет.
Похоже, что некая часть этих радикалов решила не конфликтовать с Церковью: они просто ушли в пустыню. Именно из них — понятно, что я очень упрощаю — и возникла монашеская традиция. «Живите как хотите, мы в вашу жизнь не лезем, а мы уходим туда, где нет ни епископов, ни сенаторов, ни роскоши, ни разврата, ни полухристиан, ни формально крещенных язычников, которые сами не знают, во что верят. Мы не хотим всего этого видеть. Мы боремся с грехами, страстями…»
В монашеской традиции до сих пор делается очень сильный акцент на личном подвиге, на спасении через личные усилия. Вот монашеское житие: некий монах пошел в послушание к старцу, который жил в пустыне и славился своей суровостью. Этот старец его унижал, избивал. Монах терпел, хотел уйти, но ему явился Христос и сказал: «За то, что ты терпишь, тебе будет прощена половина грехов». Он остался. Старец продолжал его избивать, унижать. И в конце концов так сильно избил послушника, что тот преставился. В конце жития описывается видение, как душа послушника возносится прямо ко Христу, и ангелы его принимают. Я читал это и думал: а какую роль во всем этом играет Христос, если монахи достигают своей цели собственными делами? Это радикальный пример, но гораздо более распространен в житийной литературе акцент на истязании плоти. Пост оказывается одним из элементов этого истязания.
Августин против Пелагия
Против кафаров — применительно к Западу их корректно называть пелагианами по имени их лидера Пелагия — выступил блаженный Августин. По его мнению, поражение грехом человеческой природы настолько серьезно, что даже крещеный человек лишь встает на тот путь, который приведет его в Царствие Небесное. И пока мы пребываем в этой немощной плоти, мы всегда будем подвержены искушениям, которым не можем противостоять. И в конце концов мы спасаемся только любовью Христовой, милосердием Христовым. Он нас прощает не потому, что мы это чем-то заслужили, а потому что выбрали Его и исповедуем Его здесь и сейчас, каясь в наших грехах. По сути, Он нас прощает через верность Церкви и участие в таинствах. Пелагия Церковь осудила как еретика. Блаженный Августин у нас в святцах. То есть Церковь вроде как выбрала точку зрения блаженного Августина. Но, по сути, это же тот же спор между Иаковом и Павлом.
Иоанн Кассиан против них обоих
Примирить эти две точки зрения попытался ещё один святой отец — преподобный Иоанн Кассиан Римлянин. Он был диаконом при Иоанне Златоусте. Когда святителя отправили в ссылку и лишили сана, Иоанн Кассиан отправился к папе Римскому просить защиты для Иоанна Златоуста. Но когда он добрался до Рима, до него дошло известие, что великий святой уже умер. И он так в Риме и остался. Там-то Иоанн Кассиан и столкнулся с полемикой пелагиан и Августина. Именно преподобному Иоанну Кассиану Римлянину принадлежит термин, который мы с вами хорошо знаем: συνεργία (синергия) — совместное действие, сотрудничество Бога и человека в деле спасения. То есть, с точки зрения Иоанна Кассиана, правы и те, кто считает, что мы спасаемся действием Бога, подвигом Сына, и те, кто полагает, что Бог спасает нас не без нас (это, кстати, выражение Августина).
Наше разрешение Богу
Возвращаемся к апостолу Павлу: «Пища не приближает нас к Богу: ибо, едим ли мы, ничего не приобретаем; не едим ли, ничего не теряем» (1 Кор. 8, 8). Если апостол прав, то сам факт, что я что-то ем или не ем, истязаю себя или не истязаю, не спасает меня сам по себе. Действительно, Христос сделал всё для нашего спасения. Но с нашей стороны требуется выражение благой и свободной воли, признание: «Господи, я хочу быть спасенным!» И, конечно, эта благая воля проявляется в поступках, которые опять-таки сами по себе нас не спасают, но дают Богу сигнал о нашей готовности. Тонкая грань: поступки ценны не сами по себе, а как проявление воли.
Представьте: вы тонете, вам кидают спасательный круг, и ваша задача — за этот круг ухватиться. Вы выбраться сами не можете, вы утонете без круга и веревки, но если согласитесь быть спасенным и протянете руку, то будете спасены. Именно как такой спасательный круг стоит воспринимать наши посты.
Точно так же стоит воспринимать и молитву. С одной стороны, у нас есть длинные молитвы нашего богослужебного круга — те же прекрасные молитвы Великого поста. С другой стороны, в Евангелии Христос призывает нас не быть многословными, как язычники, и дает нам краткую молитву «Отче наш». Бог не ожидает от нас длинной молитвы, не ожидает, что мы будем по сто раз повторять одно и то же: «Ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» (Мф. 6, 8). Что же такое молитва? Это разрешение Богу действовать в моей жизни. Он знает, в чем мы нуждаемся, но если мы не хотим, чтобы Он в нашей жизни участвовал, Бог и не будет нас принуждать и заставлять.
Что такое исповедь
Последний вопрос: пост — это дело добровольное? И да, и нет. С одной стороны, я сам решаю, что и когда мне есть. С другой стороны, сколько написано на эту тему: вся Церковь постится, и ты должен… Не провоцирует ли это то же самое чувство вины?
На мой взгляд, Церковь нас приглашает покаяться в грехах. Церковь приглашает что-то в себе изменить. Но делать это или нет — решаю я. И дело не в каком-то повседневном решении — съесть колбасы или морковки. А в том, чтобы совершить жизненный выбор: принять спасение или нет.
Действительно, когда мы реально, отойдя от исповеди, начинали жить иначе? Как показывает мой опыт — священника, который принимает исповедь, и того, кто исповедуется — от исповеди к исповеди мы чаще всего повторяем одно и то же. Как сказала одна моя прихожанка: «Батюшка, мне мои грехи надо заламинировать».
На мой взгляд, и к исповеданию грехов, к таинству покаяния, нужно относиться как к частному внешнему проявлению однажды сделанного выбора — нашего выбора принять Христа как Спасителя. Нас спасают не пост, не молитва и даже не исповедь, а Бог. Если мы даем на это согласие.
