Оживить Ахматову. Беседа с Марией Лавровой
Рождение спектакля
— Мария Кирилловна, невозможно назвать точное число спектаклей, посвященных Анне Ахматовой, — их множество в разных театрах, от камерных до масштабных. Много лет существует знаменитый спектакль «АННА» музея Ахматовой в Фонтанном доме. Как родился ваш спектакль? Почему вообще возникла такая идея при очевидном изобилии постановок?
— Знаете, я совсем не была оригинальной. В моей жизни случились две большие трагедии — мне была очень нужна поддержка. Сначала ушла мама, потом не стало папы. Меня переполняла такая скорбь, ощущение безвозвратно ушедшего... Ахматову я любила давно, ещё с института, а потом вернулась к ней, когда репетировала миссис Хэшебай («Дом, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу. 1913–1917 годы. — Прим. ред.). Чего-то мне не хватало для завершения образа. Я бродила по городу, думала над ролью… и ноги сами привели меня на Фонтанку. И вот там поняла: «Вот оно!» Шоу называл свою пьесу «пьесой в русском стиле».
— Значит, Ахматова помогла вам с ролью?
— Получается, так. Время-то одно. Но это было уже не важно. Важно, что я попала куда надо.
— А дальше?
— Я снова пошла к Ахматовой и решила сделать такую, довольно смелую, композицию: из писем, стихов, воспоминаний. Большое дерзновение, конечно, но я знала, что на другое просто таланта не хватит. Таланта и смелости. Выйти и читать «Поэму без героя»?.. Это только великая Демидова может. И все-таки я рискнула. Моя тетя, профессор СПбГАТИ Наталья Александровна Латышева, была с ней знакома.
— С Ахматовой?
— Да, они были знакомы. Тетя Наташа была, конечно, тогда девочкой. Одним словом, я как-то поделилась с ней мыслями о спектакле. Она мгновенно вспомнила свою давнюю московскую знакомую — Марию Руденко (которая впоследствии стала литературным консультантом спектакля), дала мне её номер, и я позвонила. «Да-да! У меня диссертация о религиозности в творчестве Ахматовой. Приезжай!»
— Ничего себе!
— Села я в поезд и поехала в Москву. Мария Сергеевна вынесла мне вот такую кипу всяких книг, в основном академические издания, где собрано буквально всё: цитаты ахматовские, фрагменты писем, где она кому-то когда-то что-то говорила. Сутки я была в её доме — погрузилась в материал, не спала — всё читала, читала, читала… И когда вынырнула, у меня уже в голове всё-всё сложилось, абсолютно всё. Ехала домой и думала: «Вот это здесь, а сюда стихотворение, а сюда вот это, а здесь снова стихотворение…» Но такое бывает очень редко — будто это и не я делала. Кто-то меня направлял. Я знаю кто. Нет, не Анна Андреевна, конечно! (Смеется).
В формате исповеди
— А у вас с Анной Андреевной какие отношения?
— Христианские. Молюсь об упокоении её души и Николая Степановича, в общем, за всех. Вот так буквально за неделю у меня возник сценарий. Теперь нужно было найти режиссера, и я опять обратилась к тете Наташе — так появилась Татьяна Павловец (доцент кафедры сценической речи в РГИСИ. — Прим. ред.).
— Значит, сценарий вы писали сами?
— Да, всё писала сама. У меня в той московской квартире выстроилась вся эта история.
— А о чем «ваша» история, Мария Кирилловна?
— Знаете, мне очень хотелось снять с Анны Андреевны… бронзовость что ли, монументальность! Она ведь такой памятник, и мозги у нее такие, как будто «мужские». А поэзия… Она обладала невероятной способностью облечь сиюминутное в удивительно высокую поэзию и придать этому смысл: вот какой-то цветок, какой-то упавший стул, нераскрытый веер. Мне очень хотелось сделать её живой.
— И как вам удалось эту «глыбу» сдвинуть?
— Возникла острейшая внутренняя потребность, необходимость просто. Иначе, мне кажется, невозможно. Только при таких условиях всё складывается. И всё равно — это очень самоуверенно. Вся её поэзия выросла, сложилась из её жизни, её судьбы — и, вдруг, я осмеливаюсь. А мне очень хотелось именно этого исповедального тона. Этот прием тысячу раз использовался. Я, в общем-то, пошла проторенной тропой — исповедь Анны Андреевны.
— И всё же это ваша исповедь.
— Ну конечно, это не её исповедь, а моя интерпретация, мое субъективное прочтение. Понятно, что я клоп. И вот со своего этого клопиного уровня я замахнулась на такую историю! А потом мы с Таней взялись за работу.
— Татьяна Владимировна оставила «формат исповеди»?
— Да, оставила. Мы с ней вместе работали. Она внесла свои коррективы, очень во многом меня направила. Ей удалось структурировать, собрать воедино неуправляемый поток. Она просто невозможное сделала.
— Что было потом?
— Потом началось совершенное безумие — всё это надо было выучить!
— Для актрисы есть с этим трудность?
— Оказалось, что есть! Я не умею читать стихов. Проза — другое. А со стихами… выпадает какое-то слово — у меня рушится рифма, сбивается ритм, и всё — я впадаю в ступор. Замыкание, я всё забываю, у меня белый лист. И вот надо было преодолевать. А я ведь понимаю, что я недостойна этого делать, вообще подходить к этому.
Музыка и слово
— Мария Кирилловна, в каком году состоялась премьера спектакля?
— В десятом, в десятом году. И всё же я не могу назвать это спектаклем в полной мере — я все-таки не играю. Это… это больше чтецкая работа.
— Когда читали в последний раз?
— Сейчас уже не вспомню. Я именно о спектакле говорю. А вообще о чтении Ахматовой — часто читаю. За четверть века много всего накопилось стихотворного. Вот в Герцена читаю — где преподаю, имидж у меня такой (смеется). Случись концерту, и начинается: «Хорошо бы поэзии… и хорошо бы Ахматову… А кто читать-то будет? Ну как кто — Марь Кириллна». Ну вот Марь Кириллна выходит и два-три стихотворения читает (опять смеется).
— А спектакль?
— Каждый раз зарекаюсь: «Всё, хватит. Сегодня последний раз!»
— Почему?
— Всё это требует огромного усилия и просто здоровья.
— Здоровья?!
— Да, здоровья! И каждый раз, когда снова зовут: «Ну пожалуйста! В последний раз!», я, естественно, соглашаюсь. Из смирения. Люди просят — а я пока ещё могу дать, несмотря на всю эту колоссальную нагрузку, потому что это ещё, при всех сложностях, — терапия.
— Терапия души?
— Конечно! Поэзия — это вообще лекарство. А такая!.. Попробуйте читать вслух! Необязательно со сцены, а просто вслух, для себя — вот сесть и вслух прочесть несколько стихотворений Ахматовой. Клетки обновляются! Понимаете? На клеточном уровне всё происходит. Всё-всё-всё структурируется, гармонизируется — вот так бы я сказала. Всё приходит в гармонию.
— В спектакле звучит музыка — так было с самого начала?
— Нет, с самого начала с музыкой было сложно. На первых спектаклях вообще никакой музыки не было. Проза — это один ритм, поэзия — другой. И вот на пересечении этих двух ритмов рождалось что-то совершенно особенное, ни на что непохожее… Но что? Ответа не было. Поэтому два года я играла спектакль без музыкального сопровождения.
— Но оно всё же появилось.
— Мы вернулись к этому, стали думать: если музыка, то какая? Тогда ещё Тимур Чхеидзе (художественный руководитель БДТ. — Прим. ред.) работал. И вот я ему говорю, мол, нужна музыка. Что это может быть? А он: «Какая музыка? Ахматова — сама музыка!» И взяла «Чакону» Баха — очень оригинально поступила (смеется). А потом ещё добавили «Богородице, Дево, радуйся» Стравинского.
— Имеете право!
— Ну, я по самому простому пути опять пошла, даже примитивному!
— Примитивному?
— Ну да! Я всё думала: какую музыку она слышит?
По́лно мне леденеть от страха,
Лучше кликну Чакону Баха,
А за ней войдет человек…
Вот и я решила «кликнуть Чакону Баха», и она «легла». И сразу вся эта история разделилась, условно, конечно, на четыре части: детство, замужество, Петербург и финал. Финал трагический — революция, смерть Гумилева, Блока, арест Льва… А дальше — годы молчания: «меня перестали печатать… Тогда я впервые присутствовала при своей гражданской смерти. Мне было 35 лет… Понемногу жизнь превратилась в непрерывное ожидание гибели». Она замолчала почти на пятнадцать лет (1925–1939 гг. — Прим. ред.) А потом молчала ещё девять (1946–1955 — Прим. ред.). Её не печатали, исключили из Союза писателей. Она жила под угрозой ареста, ограничиваясь переводами и редкими публикациями.
— Но именно в эти годы «тишины» написаны «Реквием» и «Поэма без героя». Значит, молчание было условным, внешним?
— Она не могла замолчать по-настоящему! Она же — Поэт! (первые главы «Реквиема» написаны с 1934‒по 1935 гг., остальное — с 1938‒по 1940 гг. «Поэма без героя» — начата в ночь на 27 декабря 1940 года в Фонтанном доме в Ленинграде и продолжалась до последних лет жизни поэта — Прим. ред.)
— А в конце жизни она подписывалась «Ахматова-Гумилева» — непривычно!
— Да, именно! И, значит, для нее этот брак имел значение. Я думаю, их союз был больше, чем просто брак — часть жизни, становление поэта. И я взяла на себя смелость «развеять туман» их отношений, который Ахматова напустила.
«Гумилев вернулся из своего путешествия в Африку. В нашей первой беседе он, между прочим, спросил меня: „А стихи ты писала?“ Я, тайно ликуя, ответила: „Да“. Он попросил почитать, прослушал несколько стихотворений и сказал: „Ты поэт — надо делать книгу“». Он откликнулся, поддержал её. А Гумилев в ту пору был «гуру».
Так беспомощно грудь холодела,
Но шаги мои были легки.
Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки…
Ну вот так… В общем, с этого всё и началось для меня. Мне всё это было очень созвучно, понятно, что ли. Моя жизнь и, как бы сказать… судьба Анны Андреевны.
— Отговаривали?
— Не то чтобы отговаривали. Многие сказали, что я обнаглела — от первого лица читать со сцены. И я подумала, что надо перед каждым спектаклем делать такое легкое вступление, пояснение, объяснение, что я не собираюсь изображать Ахматову. Да и куда мне — с моим-то курносым носом!
— В одном из интервью вы сказали, что ваш спектакль — это «попытка размышления о судьбе женщины, великого поэта, России, Петербурга-Ленинграда».
— Да, всё так! Такой у меня был эпиграф к спектаклю.
— Я видела спектакль дважды. По моим воспоминаниям, даже ощущениям, спектакль камерный. Как, по-вашему, площадка должна соответствовать этой камерности — или спектакль можно вывести и на большую сцену?
— Нет! На большую сцену — категорически нет! Мне просто не взять большой зал — не хватит энергии. А так — есть горстка людей, и все они со мной.
— То есть они как бы сопричастны?
— Конечно! Мы вместе творим эту историю. Нет, на большую сцену его невозможно и не нужно.
— Цветаева писала: «Я, в порядке каждого уроженца Москвы, имею на нее право, потому что я в ней родилась». Анна Андреевна по этому цветаевскому праву «первородства» как будто не имеет прав на наш город. И все же имя Ахматовой нераздельно с Петербургом-Ленинградом, «с которым она связана кровными узами», как сказали вы в одном интервью. Что это за «кровные узы», Мария Кирилловна?
— Она петербурженка до мозга костей, ленинградка. Ахматова любила Москву, часто ездила туда, останавливалась у Ардовых в «своей» комнатке и умерла под Москвой, но «к себе» возвращалась сюда — даже после смерти. Она умерла в 1966‑м, а я родилась в 1965‑м. Среди священников, отпевавших Ахматову, был мой духовник — протоиерей Василий Ермаков, он тогда служил в Никольском соборе. Вот такие совпадения.
— Совпадения потрясающие!
— Этот спектакль чудодейственным образом меня собрал, вывел из отчаяния. Анна Андреевна!.. Она дала силы жить дальше. Как подумаю, что ей пришлось пережить, — свои проблемы становятся ничтожными.
— И всё же счастливая петербургская жизнь у нее тоже была!
— Ну конечно! Царскосельская юность! Тусовка! Для нее это было прекрасное время! Ты — поэт, да ты ещё замужем за Гумилевым, и тебя привели в башню к Вячеславу Иванову, и ввели в этот круг— восторг, чего ещё желать!
— В «кровном родстве» она расписалась в блокаду. Она же здесь была, долго отказывалась от эвакуации.
— Она ведь «Поэму без героя» писала здесь, в Фонтанном доме. А через Белый зал Шереметевского дворца ходила в свою квартиру. Я даже спектакль хотела начинать так: вот она в валенках и в фуфайке топит печечку, вспоминает Серебряный век. Там рядом с залом есть церковь, где я читала «свой» ахматовский монолог.
— Берггольц запомнила её «с лицом, замкнутым в суровости и гневности», и мне кажется, эта «суровость» осталась с ней до конца жизни. А какое лицо у вашей Ахматовой?
— Мне кажется, она вся из полутонов, из внезапностей каких-то, импульсивных решений.
— Значит, вам удалось её «оживить»?
— Надеюсь. Знаете, Анна Андреевна, всё, что с ней связано, — это, наверное, лучшее, что есть во мне. Она сквозной линией прошла через всю мою жизнь, ещё с института, когда нужно было исполнить т. н. творческое извинение за какую-либо провинность:
Помолись о нищей, о потерянной,
О моей живой душе,
Ты в своих путях всегда уверенный,
Свет узревший в шалаше…
В этой жизни я немного видела,
Только пела и ждала.
Знаю: брата я не ненавидела
И сестры не предала…
С этого и началось. Потом случился «Дом, где разбиваются сердца», потом этот спектакль, и так дальше — Тверь, Мурманск, Бежецк, родная Вырица… И каждый раз заканчивала словами: «Если вы пришли, значит, вы тоже любите Анну Ахматову, значит, вы хорошие люди. Спасибо вам!»
Она сохранила православие
— Любовь к Ахматовой для вас «знак качества»?
— Тут полутонов быть не может: или ты её не принимаешь, или для тебя это воздух — кислород. И я всегда очень надеюсь, что, когда я читаю её стихи, мы дышим одним кислородом. И у каждого своя Ахматова. И каждый любит её, как очень родного человека.
— Мария Кирилловна, а биографию поэта важно знать?
— Мое знакомство с Ахматовой началось с её поэзии, а потом меня увлекла её судьба. Когда делала свой спектакль, мне очень важно было автобиографические заметки сплести с её поэзией. А ведь она хитрила — даты ставила не те, и вообще… Поэтому очень сложно было выстраивать хронологию, подгонять стихи под события, события под даты. И, конечно, я позволила себе вольность, скажем так. Да простит меня Анна Андреевна. Ну, что делать? Я ведь тоже творческий человек, я тоже имею право на вольности (смеется).
— Мария Кирилловна, Ахматова была верующей?
— Да, безусловно!
— Для вас это было важно?
Анна Ахматова. Фото 1965 года
— Очень! При всех-то веяниях того времени. Чего там только не было!..
Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве иль против теченья, —
Только прочь от своих могил…
Такие вот пророческие строки. Все вокруг были больны разными идеями, в головах рождалась «революция-разруха». А она, мне кажется, сохранила почти ортодоксальное православие, чистое, безо всяких пришлых идей.
Не тот ли голос: «Дева! встань…»
Удары сердца чаще, чаще,
Прикосновение сквозь ткань
Руки, рассеянно крестящей…
— Если бы можно было выбрать только одно стихотворение Ахматовой — что бы вы выбрали?
— Нет, не могу, нет! Впрочем…
Помолись о нищей, о потерянной,
О моей живой душе,
Ты в своих путях всегда уверенный,
Свет узревший в шалаше…
Ну — потрясающе же!
— Да!
— И вот как можно всё это написать!.. Это какие у нее внутри тектонические движения происходили? Какого космического, буквально, масштаба! Другой, может, и больше переживет, но никогда не выразит так, как она.
