Оправа к бриллианту. Интервью с Евгением Герасимовым

Москва и Петербург

— Евгений Львович, чем московское градостроительство отличается от петербургского?

— Отличается самим мышлением. Московское градостроительство — объектное. Столица строится домами, то есть отдельными объектами. Там так повелось изначально. Москва ведь с самого начала развивалась как купеческая: чей дом больше, выше, пышнее, — тот и молодец. Она строилась от дома к дому, от усадьбы к усадьбе. Отсюда кривые переулочки, неровная планировка. К тому же город — на холмах.

А Петербург — это мышление пустóтами, абстрактное, европейское мышление. Здесь важно соорудить не просто дом сам по себе, а создать ансамбль из домов. Взять, например, Невский проспект. На нем сотни домов, но разве мы знаем всех их архитекторов? Нет. Знаем только самых выдающихся, чьи творения выделяются: например, Дома Зингера, Казанского собора, Гостиного двора. А остальные — это просто хорошие здания, которые соединяют пространство от Дворцовой площади до площади Восстания и дальше к Александро-­Невской лавре.

— Пустóты — какой интересный термин! Как будто говорит о пустоте как о ненаполненности.

— Да, в ­том-то и дело! Нева здесь — главная пустота. Вокруг акватории Невы застроено главное пространство: с одной стороны, на Стрелке, — Биржа, с другой — Петропавловская крепость, с третьей — Зимний дворец.

Архитектура как сфера услуг

— При проектировании новых домов и ансамблей архитектор руководствуется не только эстетическими, но и функциональными соображениями — инженерными, экономическими, финансовыми. Вы работаете с разными заказчиками, девелоперами, застройщиками. Наверное, с каждым из них ваши отношения складываются по-разному. Какие из осуществленных проектов для вас были наиболее комфортными, где вам удалось реализовать свой творческий замысел?

— Можно сказать, что архитектура — это сфера услуг. В том смысле, что архитектор создает проект, который потом воплощается не на его деньги — на деньги заказчика. Соответственно, он и делает то, о чем заказчик просит. Ведь всегда есть конкретная задача сделать в конкретном месте конкретную вещь и при этом уложиться в бюджет. Если архитектор предлагает воздушные замки, которые не соответствуют заданию заказчика, не попадают в сроки, в бюджет, они так и останутся лишь в мечтах.

Если заказчик согласится на ­какой-­нибудь красивый проект, но в процессе выяснится, что он переоценил свои возможности или возможности рынка, то ничем хорошим это не кончится. Поэтому лучше работать с опытным девелопером, который четко знает, чего он хочет, сколько он может потратить, за сколько продать.

— Но есть же ­какой-то люфт?

— Он очень небольшой и всё время сокращается. Девелоперы становятся всё опытнее, а романтика начала 1990‑х прошла.

— А романтика была?

— Была. В 90‑х — начале 2000‑х рынок рос и «съедал» всё. А сейчас рынок очень сложный, конкурентный — как у девелоперов, так и у архитекторов.

— Получается, что работать архитекторам сейчас стало сложнее?

— Конечно, сложнее.

— Может быть, я ошибаюсь, но в моем понимании архитектор — это прежде всего художник.

— Да, он художник, но при этом он творит на заданную тему и в рамках бюджета. Вспомним, например, Микеланджело Меризи по прозвищу Караваджо и его картину «Призвание Матфея». Он создал её по четкому техническому заданию заказчика: должны быть изображены мытари, то есть сборщики налогов, которые считают деньги, ведут бухгалтерские книги; они должны быть одеты парадно, потому что работа заказывалась на деньги корпорации; …а лик Христа, уважаемый господин художник, — на ваше усмотрение.

Но всё это не мешает профессионалу создавать нетленные произведения!

— А можно сказать, что не только не мешает, но помогает?

— Отчасти да. Чем лучше заказчик знает, чего он хочет, тем проще на него работать. Например, квартиры должны быть такие, их должно быть ­столько-то, делаем примерно в таком бюджете, в таком стиле, «хочу историзм», или «хочу современную архитектуру», в кирпиче или в светлом камне.

— А вы могли бы назвать заказчиков, с кем вам было удобно, комфортно работать, и результат, на ваш взгляд, получился удачный?

— Да, тут мы ничего не скрываем, особенно если говорить о положительном опыте. Например, мы много лет работали с компанией ЛСР Андрея Молчанова и сделали очень много объектов, которыми гордится и компания ЛСР, и мы. Тоже десятилетиями работаем с компанией RBI Эдуарда Тиктинского. И продолжаем работать, с ними комфортно. Это не значит, что мы не спорим: в ­чем-то соглашаемся, в ­чем-то нет, но всегда достигаем компромисса. Много работаем с компанией «Легенда» Василия Селиванова. Тоже много обсуждаем и достигаем компромисса. Результат налицо.

Inspiration и perspiration

— Я помню, ­сколько-то лет назад мы с вами общались, и вы привели высказывание, по-моему, Майи Плисецкой по поводу того, сколько процентов от общих усилий составляет собственно творческая часть, вдохновение.

— Да! Inspiration, то есть вдохновение, — это 10%, а perspiration, буквально «потение», то есть рутинный, продолжительный труд, — это бóльшая часть, 90%.

— И тут трудится целая команда?

— Да, это и архитекторы, и конструкторы, и привлеченные инженеры, и генпланисты, и сметчики. Каждый проект — это труд большого коллектива. Хотя начинается всё с идеи.

— И вы сами лично берете карандаш, лист бумаги?

— Да, идея каждого проекта рождается с моим непосредственным участием. Берется калька, фломастер, карандаш. Компьютер сам ничего не придумывает. Компьютер, как я шучу, — это такой очень точный циркуль, то есть быстрый, надежный, хороший, точный, но всё равно инструмент. Он сам ничего не придумает.

— А почему циркуль? Как символ архитектурного труда?

— Потому что он — точный, с иголочкой. Он втыкается в самый центр и проводит ровную окружность, которую рукой ты не сделаешь. Ты можешь сделать хорошо, но не так точно.

Храм Всемилостивого Спаса на Кронштадтской площади, проект

Зодчество лицом к храму

— Значительная часть ваших проектов — это здания жилого, общественного и ведомственного назначения. Но ­все-таки вы имеете дело и с церковным зодчеством — или опосредованно, или прямо. Какие из ваших проектов соседствуют с церковью?

— В вашем «портфолио» есть и прямо церковный проект — храм Всемилостивого Спаса на Кронштадтской площади. Как появился этот проект?

— Изначально там был построен небольшой храм святого Иоанна Кронштадтского. Его спроектировал мой однокурсник Иван Князев. А потом появилась идея построить большой храм. И вот нам выпала и задача, и честь спроектировать его. Это наш благотворительный проект. Строится нелегко, долго, на пожертвования разных лиц, компаний, что называется, всем миром.

При проектировании этого храма нашей идеей было создать достаточно простой, но очень ясный архитектурный объем. Ведь там вокруг жилые дома, причем высокие и достаточно пестрые, непростой участок, ввиду и ландшафта, и инженерных сетей. И надо было ­как-то «собрать» это пространство, чтобы храм в нем не затерялся. Так что проект оказался сложным, долгим. Когда мы брались за него 15 лет назад, мы не думали, что история будет такой долгой. Но в итоге всё получается: потихоньку заканчиваются работы по наружной облицовке, внутренние работы, надеюсь, дойдет до росписи. Храм в стиле псковско-­новгородской архитектуры, однокупольный, с большим медным шлемовидным куполом.

Храм Всемилостивого Спаса на Кронштадтской площади

Ансамбль Кричинского: вчера и сегодня

— Теперь обратимся к Федоровскому собору, в котором мы с вами познакомились 25 лет назад. Здание нашего храма мне, кстати, известно с детских лет: буквально через дорогу по Миргородской улице находится 169‑я школа, в которой я учился 10 лет в 70–80‑е годы. Окна классов, в которых мы сидели, выходят на сторону, где храм, в здании которого тогда располагался молокозавод. И я помню, как я срисовывал в свои тетрадки разные детали декора, сохранившиеся на стенах храма. Очень жалею, что эти тетрадки не сохранил. А теперь вижу, как на фасадах клубного дома «МИРЪ», недавно возведенного компанией RBI по вашему проекту, использованы эти архитектурные элементы Феодоровского собора. Кроме того, облицовка нового дома красным кирпичом прекрасно рифмуется с краснокирпичной, скажем так, «кремлевской» стеной — звездой соцсетей! — с противоположной стороны храма, по Полтавской улице. Как рождался этот замысел? Тут, думаю, имеет смысл начать с более ранних проектов — домов, расположенных по радиусу вокруг храма и составляющих жилой комплекс «Царская столица», построенных тоже по вашему проекту.

Феодоровский собор в окружении жилых комплексов "МИРЪ" и "Царская столица"

— Да, тем домам уже больше пятнадцати дет. И там был другой застройщик, «ЛенСпецСМУ» во главе с Вячеславом Заренковым, который, кстати, много храмов построил. Мы начинали этот проект с ним, имея в виду осмысление всей территории — и вокруг храма, и прилегающей к железной дороге. Тогда у меня и возникла идея спроектировать на перспективу площадь вокруг восстанавливающегося храма Феодоровской иконы Божией Матери — с ориентацией на храм. Чтобы был главный бульвар к Обводному каналу, параллельный железной дороге. А домá рядом с храмом чтобы были с «прострелами», через которые при подъезде к вокзалу на поезде был бы виден храм.

— Сейчас это выглядит таким очевидным, правильным и абсолютно оправданным. А ведь это не было очевидно изначально?

— Да, ведь можно было спроектировать по-разному. А ощущение очевидности, когда люди говорят, что это было здесь будто всегда и по-другому просто нельзя, — мне кажется, это лучшая похвала архитектору!

— Можно ли сказать, что итоговый нынешний ансамбль — это переосмысленное воплощение задумки Степана Кричинского, архитектора Феодоровского собора?

— Думаю, да. Почему Кричинский победил в конкурсе? Да потому что предложил идею, согласно которой человек, прибывающий на поезде из Москвы в Петербург, вроде бы из России в самый что ни на есть европейский город, первое, что он видел, — это храм, и притом в ансамбле с целым комплексом строений. А в этом ансамбле Кричинский использовал мотивы ростовского, суздальского, новгородск