Омытая слезами жемчужина Кавказа

Наше знакомство с Абхазией началось с покупки путеводителей.

Судя по ассортименту питерских книжных магазинов, Абхазии на карте мира никогда не существовало: без труда нашлись книги об орнитологических маршрутах в Гран Канарии и на остров Тенерифе, о горных буддийских монастырях в пригородах Катманду, о виндсерфинге на австралийском побережье Тихого океана. О существовании Абхазии знали лишь немногие букинисты. Впрочем, муки поисков были вскоре вознаграждены: познакомившись с тем немногим, что сумели найти, мы поняли, что ни на Тенерифе, ни в монастырях Тибета нас не ждет столько чудес, сколько в Абхазии.

Так, авторы книги «Вся правда об Абхазии» обещали исцелить нас от всех болезней при помощи хурмы — незаменимого при лечении продукта, чье название, как утверждалось, «с латыни переводится как пища богов». Та же книга разъясняла вопрос безопасности: туристу в Абхазии бояться нечего, ведь здесь «каждый знает, что у другого тоже есть ружье».

История страны была представлена в букинистическом издании: тут рассказывалось о «феодалах, одетых в черные рясы», которые с целью «хищнической эксплуатации лесного массива» проложили на вершину горы в Новом Афоне «узкоколейную дорогу, протяженностью до восьми километров».

Как выяснилось из другой книги, уже после того, как «феодалы в рясах» расправились с лесными массивами, в Абхазии побывал Константин Паустовский: «путешествуя на пароходе вдоль кавказских берегов, он почувствовал запах цветущих магнолий, сошел на берег и прожил в Сухуме несколько лет».

Мы отложили книги. В воздухе вдруг остро запахло магнолиями.

И мы отправились в Абхазию.

Государственная граница между Россией и Абхазией проходит по реке Псоу. Кажется, что по мосту идет цыганский табор: в пестрой людской гуще едут разноцветные чемоданы на колесиках, протискиваются туристические рюкзаки, гордо и величаво прокладывают себе путь тележки, на которых абхазы везут скарб… Кричат дети, лают собаки… Миновав реку, людской поток «вкатывается» на территорию Абхазии, облегченно вздыхает — и останавливается в изумлении. За Псоу начинается другой мир, другие берега.

На первый взгляд может показаться, что из строительного ада предолимпийского Сочи попадаешь в заповедник первозданной природы: описать буйство красок и запахов Абхазии тому, кто здесь не был, почти невозможно. «Если бы я пожил в Абхазии месяц, то, думаю, написал бы с полсотни обольстительных сказок. Из каждого кустика, со всех теней и полутеней на горах, с моря и с неба глядят тысячи сюжетов…» — писал Чехов.

Присмотревшись, видишь, что природа здесь не первозданна: два века назад ее оттеснили от берегов Черного моря, она отошла, уступив место райскому саду, который решил разбить здесь человек. Тогда-то природа и затаила злобу на человека — и сейчас отвоевывает обратно все, что с таким трудом отдавала. Устроить в Абхазии райский сад пришло в голову не кому-нибудь, а русскому человеку, и абхазы поддержали его и помогли ему в этом.

Ни эллинам, которые для торговли с варварами основывали на берегах Понта свои полисы, ни византийцам, которые сослали сюда Иоанна Златоуста, ни генуэзцам, которые через сеть факторий вывозили отсюда рабов, ни туркам, которые пришли в Абхазию, чтобы насадить веру и овладеть морями, — не приходила в голову мысль о саде.

Для того чтобы осуществить этот безумный проект, пришедший в голову русскому человеку, нужно было сделать очень и очень много: осушить малярийные болота, проложить через непроходимые рощи дороги, наладить добычу камня и обустроить приморские городки, построить плотины на горных реках, развести на склонах гор плантации винограда, табака, чая, и, наконец, помирить местное население, дать ему образование и работу в этом райском саду. С момента присоединения Кавказа к России этот титанический труд не прекращался ни на минуту, несмотря на гремевшие рядом войны и революции, — не прекращался вплоть до 1991 года. Он вошел в легенды, стал частью народных сказаний: сами абхазы стали называть свою землю райским садом.

Пересекая Псоу, попадаешь в поле действия машины времени: язык не поворачивается назвать главную дорогу, связывающую ключевые для Абхазии города — Гагры, Гудауты, Новый Афон, Сухум и Очамчиру, — шоссе. Кажется, что здесь только что поработали отбойные молотки.

Машины на шоссе сплошь — отечественный автопром, от которого мы уже отвыкли в Петербурге. То и дело приходится объезжать коров, лежащих в тени на асфальте.

Из 500 предприятий, работавших на территории Абхазии в советский период, ныне взаправду работает только два — Сухумский винзавод и форелевая плантация в Эшере. Сельское хозяйство, когда-то снабжавшее свежими фруктами пол-России, доведено до уровня кустарного производства. Поезд из Сочи ходит один раз в сутки. Черноморские порты не работают, регулярного воздушного сообщения с республикой нет. 

Сухум напоминает город после бомбардировки: руины построенной турками Сухумской крепости, где некогда находился первый русский ставленник в Абхазии — владетельный князь Сефербей, соседствуют с величественными руинами сталинской архитектуры — вокзалом и Домом правительства Абхазской ССР архитектора Щуко.

События 1991 года в Абхазии проехались кровавым катком по каждой семье. После провозглашения независимости Грузии к власти в Тбилиси пришли националисты: маленькая и непокорная Абхазия, на протяжении всего XX века заявлявшая о своем особом статусе в составе Грузии, была той картой, которую следовало разыграть в политической игре. Проигранная грузинами (несмотря на преимущество) военная кампания раз и навсегда разорвала связь между Грузией и Абхазией и поставила крест на перспективах развития абхазской республики как курорта: были уничтожены не только санатории и дома отдыха, вся туристическая инфраструктура, но и такие объекты, как Государственный исторический музей и Институт языка и литературы. Война велась в регионе, где компактно проживали представители десятка национальностей, и это только усугубляло конфликт. Страна была фактически отброшена в Средневековье, последовавшая за войной двадцатилетняя экономическая блокада закрепила плачевное положение республики.

Несмотря на все это, Абхазия смогла выжить: в леденящем душу ужасе поствоенной реальности абхазы услышали музыку любви к своей лежащей в руинах земле. За время нашего путешествия мы ни разу не встретили человека, который бы хоть словом плохо бы отозвался о своей Родине, кто хотя бы жестом выказал свое неудовольствие от жизни в Абхазии. Дух свободолюбия — вот то, что поражает путешественника в Абхазии едва ли не больше, чем природа.

Чем же гордятся абхазы?

Уважение к гостю, как известно, свойственно всем кавказским народам. Обратной стороной кавказского гостеприимства является необходимость устраивать многолюдные застолья: похоронить родственника или устроить свадьбу может стоить абхазу целое состояние. И, тем не менее, каждый год в Сухумском ботаническом саду устраивают застолье, равного которому нет ни на одной свадьбе в республике: среди гостей — депутаты местного парламента и представители исполнительной власти (вплоть до премьер-министра), деятели культуры и науки, а также уважаемые всеми старейшины. Каков повод этих застолий? Вы не поверите, но повод — день рождения Александра Сергеевича Пушкина. Сам Пушкин никогда в Абхазии не был, а единственное, что могло бы связывать его с республикой, — это, наверное, небольшая община горских эфиопов, со времен турецкого владычества проживающая в селе Адзюбжу.

Абхазы — удивительно поэтичный народ, и в Пушкине они видят родственное начало. В двухтомнике «Антология абхазской поэзии», изданном в 1958 году в Москве, тридцать пять фамилий абхазских поэтов: для языка, который обрел письменность лишь в конце XIX века, такая цифра — нечто фантастическое. Особенно — учитывая численность населения Абхазии: среди малочисленных европейских народов столь богатой литературой обладают лишь исландцы.

Основатель абхазской литературы — народный поэт Дмитрий Гулиа, чьим именем был назван сожженный во время войны 1992–1993 годов Институт абхазского языка, — был простым школьным учителем. До революции он успел составить абхазскую азбуку и перевести на абхазский язык Новый Завет, а затем — шаг за шагом — сначала написал первую новеллу на абхазском языке, потом первую историю Абхазии и, напоследок, принял участие в создании абхазского национального театра.

Абхазы по праву гордятся своей литературой и своим языком — ведь их язык один из самых сложных в мире. В нем всего две гласные и пятьдесят восемь согласных, а в некоторых диалектах — до шестидесяти семи. Русские и поляки могут гордиться труднопроизносимыми свистящими и шипящими звуками — «ш», «щ», «ж», «ч», но абхазу это будет просто смешно, ведь в бзыбском диалекте абхазского языка — семь вариантов «х», шесть «ц», и по три «ж» и «ш».

Едва освоив все это лингвистическое многообразие, младенец-абхаз оказывается в седле. В абхазских семьях, которые хранят горские традиции, мальчиков учат держаться в седле едва ли не раньше, чем обращаться с вилкой и ложкой (тем более, что на абхазском застолье принято есть руками). Под Гудаутами в развалинах лежит республиканский ипподром: еще 30 лет назад ежегодные конные состязания были чем-то вроде Олимпийских игр республики. На время конных состязаний жизнь в Абхазии замирала: все — от простого колхозника до первого секретаря ЦК — старались выставить своих коней. Если вы думаете, что война способна уничтожить любовь абхазов к конной езде, то ошибаетесь: в 90‑е джигиты пересели на железных коней.

…Спускаясь по горному серпантину, мы проносимся мимо поста ГАИ. На спидометре что-то около 140 км/ч. Мы наивно спрашиваем водителя попутки, не боится ли он быть оштрафованным.

— Что мне бояться? У меня и документов‑то нет!

Человеку, который хочет познакомиться с христианскими святынями, в Абхазии делать нечего. Полуразрушенные византийские храмы, разбросанные по селам вдоль береговой линии, будут интересны скорее историку архитектуры, чем паломнику. Из-за неопределенности канонического статуса Абхазской Церкви — с 1919 года она перешла под юрисдикцию грузинского католикоса, но во время последней войны грузинские священники во главе с епископом бежали и рукополагать иереев стало некому — приходская жизнь затруднена.

До революции духовным центром Абхазии был Новоафонский монастырь, куда во второй половине XIX века