Окно в Европу или дверь в Царство? Петербургский выбор
Филолог, переводчик, философ Арина Кузнецова размышляет о парадоксах свободы применительно к Санкт-Петербургу, в поэтическом и историческом образе которого переплетены фантазия и ratio, бунт и регулярность, стихия и порядок.
Раздел: LINGUA VIVA
Этьен Морис Фальконе. Медный всадник. 1768—1778 годы. Санкт-Петербург
«И познаете истину, и истина освободит вас» (Ин 8, 32).
«Судьба Империи в двойной борьбе:
Здесь бунт — там строй; здесь бред — там клич судьбе…»
(М. Волошин)
Великие слова апостола Иоанна о познании истины и свободе имеют прямое отношение к любому из нас. Тут надо понимать главное: окончательная свобода, о которой говорит Христос, не принадлежит ни времени, ни истории, ни тем более политике. Она вне этого мира. Мир — это временно. Но вдруг и в этом мире можно уловить её отблески?
Мир наш — гостиница, это известно младенцу,
Номер бы дали повыше, чистое полотенце,
Дали бы чашку, я б слезы туда собирала,
Слышь — монд э хель, переведи, что сказала.
(Если читать это слово по-немецки (с французской связкой) будет — «ясная луна», если же первую часть слова по-французски, а вторую — по-английски — то: «мир — ад». — Прим. Е. Шварц).
Речь идет о парадоксе преходящего земного существования, то есть о невозможности «рая на земле». Образ, рожденный в одном из самых трагических и пророческих стихотворений петербургского поэта Елены Шварц — «Гостиница Мондэхель», чье название на разных наречиях объединяет в себе ясный свет и кромешный ад.
Какого бы «цивилизационного прогресса» (читай — физического комфорта) ни достигло человечество в этом мире, оно заплатит за него дорогой ценой — это с очевидностью показал Достоевский в «Великом Инквизиторе». Что мы и наблюдаем сейчас своими глазами и переживаем на своей шкуре.
Но поколение за поколением писатели, поэты, мыслители и просто жители города проклинают этот рукотворный «рай».
Перечень претензий хорошо известен: задуман по произволу царя, вопреки национальной традиции, построен на болотном кладбище (зодчими-иностранцами!), проклят царицей Авдотьей, населен нежитью… Но вдруг те же самые хулители и ненавистники тут же превращаются в апологетов. К примеру, поэт Жуковский восклицает: «О, Петербург, проклятый Петербург!.. Здесь, право, нельзя иметь души! Здешняя жизнь давит меня и душит!», и в то же время он признавался, что «не жить в Петербурге нельзя» (цит. по книге К. Королёва и М. Федотовой «Санкт-Петербург. Автобиография»).
Двойственность присуща городу изначально. Отчасти он стал для Петра инструментом насильственного преображения нации. Но если все-таки Пётр был ещё и со-творцом, инструментом Провидения?
Очевидно, это вопрос оптики. Если речь идет только о «прорубании» «окна в Европу», о подражании, о завоевании земель, о демиургическом вызове стихиям и самому Создателю, тогда всё ограничивается «человеческим фактором» — и тут, с христианской точки зрения, итог один: быть сему месту пусту, оставаться ему «умышленным городом»-фантомом…
Нам четырех стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек:
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Мандельштам говорит о творении Адриана Захарова — здании Адмиралтейства с его «негасимым корабликом».
Имперское и невесомое, оно парит над городом, царствует над Невским трезубцем, отрицая превосходство не только пространства, но и времени, и вдохновляет поэтов… Человеческая свобода выбора: либо горделиво возводить Вавилонскую башню, либо — целомудренно — ковчег спасения. Пятая стихия — пространство рукотворной красоты. Она распахнута на все стороны света. И прежде всего — это окно и дверь в человеческое сердце, по ту сторону культур и конфессий. Красота в прикладном, строительном значении — «не прихоть полубога, / А хищный глазомер простого столяра» — ремесленно-смиренная, но соотнесенная с мировой гармонией, рождающаяся как синтез космический стихий, квинтэссенция ветров и вод, камней и лучей…
И вот разорваны трех измерений узы
И открываются всемирные моря.
Это уже не «окно в Европу», а «всемирная отзывчивость» русской культуры — начиная с петровских времен вплоть до современного авангарда.
Три нимфы у главной арки Адмиралтейства несут небесную сферу — это триединая сущность мировой гармонии (их имена — Добро, Истина и Красота). Их симметричное удвоение — утверждение гармонии как целого.
«Истина сделает вас свободными» — да, но справедливо и обратное: свобода (та самая, «тайная», внутренняя) — приближает к истине. Их единство нерасторжимо.
Слова Флоренского «Есть „Троица“ Рублёва, значит, есть Бог», эстетическое доказательство бытия Божия, применимо и к петербургской архитектуре…
Пётр Великий был великим мечтателем. Это ощущает любой, кто, выйдя из пестрых цветников и фонтанов Монплезирского сада, вдруг замирает у балюстрады перед сияющим простором Финского залива… Душа Петра, что было в ней светлого и ясного, словно бы незримо существует вблизи его любимого дворца (это замечали многие, например Александр Бенуа).
Не осталось почти никаких следов от первоначально деревянного Парадиза Петрова, город-палимпсест накапливает слои, постоянно меняется, но пульс небесной линии «новой географии» несмотря ни на что живет и вибрирует генетической памятью своего начала. Сердце замирает, когда въезжаешь по ЗСД со стороны Карельского перешейка зимой на рассвете или ночью в сиянии огней, и с высоты эстакады открывается вид на дельту с её фарватерами, воздушными вантовыми мостами и портовыми кранами. Индустриальная мощь мегаполиса раскрывается в идеальном балансе с поэзией морского города.
Пронеси меня вкось над долиною Ингерманландской,
Покажи мне равнины болотистый прах,
Где осока, где бесы в своем окаянстве
Держат слезные токи в подземных ключах
И замкнули там наглухо. Надо бы, надо бы
Зарыдать, утопить бы слепую старуху в слезах
И по Финскому морю печали и жалобы
В тихо тонущих плыть кораблях.
Никто, на мой взгляд, не выразил лучше, чем Елена Шварц в этих строках ее стихотворения «Память о псалме» (1983), еще одну возможность «петербургского выбора» — тихое депрессивное угасание, бесовскую печаль и закрытость, отделенность как соблазн, как уход в ресентимент и подполье, в пустые мечтания, ведущие в последний безвыходный тупик Свидригайлова… «Слепая старуха» — замкнутое в себе существование, жизнь, «не знающая отрады молитвы», когда нет сил даже на то, чтобы оплакать свое пустое пребывание в мире…
Снова и снова чередовались в петербургском периоде нашей истории «бунт и строй»… Именно этому вечному противостоянию, которое и есть суть Петербурга, посвящен загадочный и прекрасный сонет Максимилиана Волошина, отрывком уже процитированный в эпиграфе. Позволю себе привести его целиком для полноты картины:
Над призрачным и вещим Петербургом
Склоняет ночь кран мертвенных хламид.
В челне их два. И старший говорит:
«Люблю сей град, открытый зимним пургам
На топях вод, закованный в гранит.
Он создан был безумным Демиургом.
Вон конь его и змей между копыт!
Конь змею — «сгинь!», а змей в ответ: «Resurgam!»
Судьба империи в двойной борьбе:
«Судьба Империи в двойной борьбе:
Здесь бунт — там строй; здесь бред — там клич судьбе…»
(М. Волошин)
Великие слова апостола Иоанна о познании истины и свободе имеют прямое отношение к любому из нас. Тут надо понимать главное: окончательная свобода, о которой говорит Христос, не принадлежит ни времени, ни истории, ни тем более политике. Она вне этого мира. Мир — это временно. Но вдруг и в этом мире можно уловить её отблески?
Мир наш — гостиница, это известно младенцу,
Номер бы дали повыше, чистое полотенце,
Дали бы чашку, я б слезы туда собирала,
Слышь — монд э хель, переведи, что сказала.
(Если читать это слово по-немецки (с французской связкой) будет — «ясная луна», если же первую часть слова по-французски, а вторую — по-английски — то: «мир — ад». — Прим. Е. Шварц).
Речь идет о парадоксе преходящего земного существования, то есть о невозможности «рая на земле». Образ, рожденный в одном из самых трагических и пророческих стихотворений петербургского поэта Елены Шварц — «Гостиница Мондэхель», чье название на разных наречиях объединяет в себе ясный свет и кромешный ад.
Какого бы «цивилизационного прогресса» (читай — физического комфорта) ни достигло человечество в этом мире, оно заплатит за него дорогой ценой — это с очевидностью показал Достоевский в «Великом Инквизиторе». Что мы и наблюдаем сейчас своими глазами и переживаем на своей шкуре.
***
Парадоксальный образ этот в полной мере применим к городу-миру, городу-вселенной, каким является наша «святого Петра крепость» — если дословно перевести с голландско-немецкого название Петровой цитадели. Изначально в этом имени живет Парадиз, и два якоря, как ключи от прибалтийского и приневского рая, скрещены на его гербе.
Натье Ж.-М. Портрет Петра I. Фрагмент. 1717. Холст, масло. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург
Но поколение за поколением писатели, поэты, мыслители и просто жители города проклинают этот рукотворный «рай».
Перечень претензий хорошо известен: задуман по произволу царя, вопреки национальной традиции, построен на болотном кладбище (зодчими-иностранцами!), проклят царицей Авдотьей, населен нежитью… Но вдруг те же самые хулители и ненавистники тут же превращаются в апологетов. К примеру, поэт Жуковский восклицает: «О, Петербург, проклятый Петербург!.. Здесь, право, нельзя иметь души! Здешняя жизнь давит меня и душит!», и в то же время он признавался, что «не жить в Петербурге нельзя» (цит. по книге К. Королёва и М. Федотовой «Санкт-Петербург. Автобиография»).
Двойственность присуща городу изначально. Отчасти он стал для Петра инструментом насильственного преображения нации. Но если все-таки Пётр был ещё и со-творцом, инструментом Провидения?
Очевидно, это вопрос оптики. Если речь идет только о «прорубании» «окна в Европу», о подражании, о завоевании земель, о демиургическом вызове стихиям и самому Создателю, тогда всё ограничивается «человеческим фактором» — и тут, с христианской точки зрения, итог один: быть сему месту пусту, оставаться ему «умышленным городом»-фантомом…
***
Но если в дело преображения вмешалось нечто иное? Та форма свободы, которую Александр Блок называл «тайной свободой» — свободой творческой?Нам четырех стихий приязненно господство,
Но создал пятую свободный человек:
Не отрицает ли пространства превосходство
Сей целомудренно построенный ковчег?
Мандельштам говорит о творении Адриана Захарова — здании Адмиралтейства с его «негасимым корабликом».
Захаров А.Д. Здание Главного адмиралтейства. 1806—1823. Санкт-Петербург
Имперское и невесомое, оно парит над городом, царствует над Невским трезубцем, отрицая превосходство не только пространства, но и времени, и вдохновляет поэтов… Человеческая свобода выбора: либо горделиво возводить Вавилонскую башню, либо — целомудренно — ковчег спасения. Пятая стихия — пространство рукотворной красоты. Она распахнута на все стороны света. И прежде всего — это окно и дверь в человеческое сердце, по ту сторону культур и конфессий. Красота в прикладном, строительном значении — «не прихоть полубога, / А хищный глазомер простого столяра» — ремесленно-смиренная, но соотнесенная с мировой гармонией, рождающаяся как синтез космический стихий, квинтэссенция ветров и вод, камней и лучей…
И вот разорваны трех измерений узы
И открываются всемирные моря.
Это уже не «окно в Европу», а «всемирная отзывчивость» русской культуры — начиная с петровских времен вплоть до современного авангарда.
Феодосий Щедрин. Морские нимфы, несущие земную (небесную) сферу. 1812–1813. Главное адмиралтейство, Санкт-Петербург
Три нимфы у главной арки Адмиралтейства несут небесную сферу — это триединая сущность мировой гармонии (их имена — Добро, Истина и Красота). Их симметричное удвоение — утверждение гармонии как целого.
«Истина сделает вас свободными» — да, но справедливо и обратное: свобода (та самая, «тайная», внутренняя) — приближает к истине. Их единство нерасторжимо.
Слова Флоренского «Есть „Троица“ Рублёва, значит, есть Бог», эстетическое доказательство бытия Божия, применимо и к петербургской архитектуре…
Пётр Великий был великим мечтателем. Это ощущает любой, кто, выйдя из пестрых цветников и фонтанов Монплезирского сада, вдруг замирает у балюстрады перед сияющим простором Финского залива… Душа Петра, что было в ней светлого и ясного, словно бы незримо существует вблизи его любимого дворца (это замечали многие, например Александр Бенуа).
Не осталось почти никаких следов от первоначально деревянного Парадиза Петрова, город-палимпсест накапливает слои, постоянно меняется, но пульс небесной линии «новой географии» несмотря ни на что живет и вибрирует генетической памятью своего начала. Сердце замирает, когда въезжаешь по ЗСД со стороны Карельского перешейка зимой на рассвете или ночью в сиянии огней, и с высоты эстакады открывается вид на дельту с её фарватерами, воздушными вантовыми мостами и портовыми кранами. Индустриальная мощь мегаполиса раскрывается в идеальном балансе с поэзией морского города.
***
Но как забыть о другом? Печальная холодная равнина, болотистая почва с тлетворными испарениями никуда не делась…Пронеси меня вкось над долиною Ингерманландской,
Покажи мне равнины болотистый прах,
Где осока, где бесы в своем окаянстве
Держат слезные токи в подземных ключах
И замкнули там наглухо. Надо бы, надо бы
Зарыдать, утопить бы слепую старуху в слезах
И по Финскому морю печали и жалобы
В тихо тонущих плыть кораблях.
Никто, на мой взгляд, не выразил лучше, чем Елена Шварц в этих строках ее стихотворения «Память о псалме» (1983), еще одну возможность «петербургского выбора» — тихое депрессивное угасание, бесовскую печаль и закрытость, отделенность как соблазн, как уход в ресентимент и подполье, в пустые мечтания, ведущие в последний безвыходный тупик Свидригайлова… «Слепая старуха» — замкнутое в себе существование, жизнь, «не знающая отрады молитвы», когда нет сил даже на то, чтобы оплакать свое пустое пребывание в мире…
***
«Окно в Европу» не стало европейским городом в XIX веке (пожалуй, это случилось уже в индустриальную эпоху). Однако оно открыло шлюзы для «передовых идей»… Новые «мечтатели» выбирали мятежи и ложи, искренне отдавали жизни — кто за «конституцию», кто «за народ». Они выстраивали солдат в каре на Сенатской площади, пытались создавать фаланстеры и коммуны, преобразившиеся затем в явочные квартиры бомбистов, а после в социал-демократические пропагандистские кружки. Катастрофа большевистского переворота привела к очередному парадоксу — мощному творческому взрыву авангардного искусства, которое быстро отвергла окрепшая тоталитарная система.
Максимилиан Волошин
Снова и снова чередовались в петербургском периоде нашей истории «бунт и строй»… Именно этому вечному противостоянию, которое и есть суть Петербурга, посвящен загадочный и прекрасный сонет Максимилиана Волошина, отрывком уже процитированный в эпиграфе. Позволю себе привести его целиком для полноты картины:
Над призрачным и вещим Петербургом
Склоняет ночь кран мертвенных хламид.
В челне их два. И старший говорит:
«Люблю сей град, открытый зимним пургам
На топях вод, закованный в гранит.
Он создан был безумным Демиургом.
Вон конь его и змей между копыт!
Конь змею — «сгинь!», а змей в ответ: «Resurgam!»
Судьба империи в двойной борьбе: