Неизбежный катехизис: животные в детской литературе

«Пиноккио»: история о том, кто спасает

Кардинал Джакомо Биффи (1928–2015), теолог канонического права, епископский викарий по делам культуры и архиепископ Болоньи, принадлежал ко второму типу читателей. Изначально будущий кардинал книгу Карло Коллоди «Пиноккио» не слишком любил. Она раздражала его своей отстраненной, «праздничной» иронией, приводила в буйство фантазию. Однако на разных этапах жизни он вновь и вновь возвращался к этой сказке. Пройдя через непонимание и отторжение, он обнаружил: за чередой событий открывается невообразимое и высокое содержание. В массе повествований и моралистских тем проступает нечто выразительное, самое богатое и самое простое.

Полено по-итальянски — «pezzo di legno», «кусок древесины». В библейском контексте Адам был сотворен «из праха земного» (Быт. 2, 7). Дерево же, уже росшее к тому времени из земли, — символ человеческой природы (от древа познания до Крестного древа). Полено — это «сырье» для нового творения.

Уже глядя через призму богословского образования, Джакомо Биффи обрел то, что сам назвал «спокойным чтением». Он увидел «истину в волшебных одеждах» и понял: мы сами строим стены вокруг многих текстов и тем самым отстраняемся от истины. Его труд «Contro maestro Ciliegia» — это попытка описать трудоемким языком богословия то, что написано с легкостью и нежностью. Цель кардинала, по его собственным словам, состояла не в том, чтобы «заманить светского автора под святые знамена», а в том, чтобы «уловить и проявить игру Отца, Который с радостью нагружает Своим посланием самые разрозненные слова, даже те, которые на первый взгляд кажутся неподходящими и далекими».


Само начало сказки звучит как парафраз Книги Бытия: «Жил-был кусок дерева». Не драгоценный материал, а самое обычное полено, которое бросают в огонь для растопки.

Подобно тому как некогда бывший «пылью» Адам стал царем земли, этому полену предстоит стать сыном. Но прежде — встреча с двумя мастерами. Мастер Вишня и Джузеппетто — оба столяры, оба видят чудо. Однако первый боится, потому что для него истина лишь то, что можно потрогать. Кардинал Биффи прекрасно видит: у мастера Вишни «совсем нет сверчков под париком». Второй же бежит навстречу тайне — и становится отцом. Ведь и мысль создать деревянного человечка пришла к Джузеппетто «кстати», как ответ на призыв свыше. История Пиноккио — это история трансформации куклы в человека, очеловечивания деревяшки.


На этом пути его окружают животные, которые становятся проводниками благодати. Говорящий Сверчок — голос совести, естественного нравственного закона. Сначала Пиноккио размазывает его по стене, но потом слышит его охрипший голос в таинственном лесу, зовущий к Отцу. Кот и Лиса — ложные друзья, хищники, ведущие к гибели, символ мнимой свободы, оборачивающейся рабством. Большая рыба, в чреве которой Пиноккио находит Отца, — прямая параллель с историей пророка Ионы. Подобно Ионе, Пиноккио «из недр рыбьих» закричал, и отец прислушался к его голосу. Только с Отцом можно вновь обрести радость и сыновний статус.

В европейском фольклоре сверчок символизирует домашний очаг и внутренний голос. Убить сверчка — значит заглушить совесть. Коллоди сознательно выбрал это насекомое, а не, скажем, попугая: сверчок не криклив, но настойчив. 

Финал — деревянная кукла становится живым мальчиком. Как писал сам Карло Лоренцини (настоящее имя Коллоди) своей кузине, он хотел сочинить серьезный роман о трагической судьбе реального человека — Пиноккио Санчеса, карлика с деревянными протезами, погибшего во время выступления на рыночной площади. Но «почему-то с самого начала шла сказка». И в этой сказке животные — не фон, а голоса творения, помогающие вернуться домой.

Учителя мудрости в «Маленьком принце»

В пустыне Сент-Экзюпери животных не так много, но каждый — учитель. Лис дарит главные слова: «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил». Но вчитаемся внимательнее: Лис просит приходить в одно и то же время, потому что «если ты приходишь в четыре часа, я уже в три чувствую себя счастливым». Это не просто психология привязанности — это чистая теология ожидания, знакомая каждому верующему.

Русское слово «приручить» имеет корень «-руч-», который связан с понятием «рука». Взять в руки, то есть принять под свою защиту. Именно так Бог «приручает» человека.

Приручить — значит взять на себя ответственность и войти в ритм любви. Змея — не искуситель, а проводник: «Я могу унести тебя дальше, чем любой корабль». Для того, кто приручен любовью, смерть становится дверью.

В Евангелии змей — символ искушения (Быт. 3) и одновременно образ вознесения на крест (Ин. 3, 14: «Как Моисей вознес змею в пустыне, так должно вознесену быть Сыну Человеческому»). У Сент-Экзюпери змея соединяет обе линии: она приносит смерть, но эта смерть — рождение в вечность.

А ещё есть барашек, которого просят нарисовать, и Роза, требующая заботы. Принц покидает свое тело, чтобы вернуться к Розе, — чистый образ Пасхи: «Если не умрет, не принесет плода». Экзюпери, сам того не зная, написал детский вариант Евангелия. И мы до сих пор ищем его в пустыне.

«Винни-Пух»: житие, где все герои — звери

«Блаженны нищие духом»… Винни-Пух именно из них. У него опилки в голове, он не стратег, он идет туда, где мед (правды). Он сочиняет бессмысленные песенки, потому что не может молчать, переполняемый радостью бытия. Его друзья — тоже животные, и каждый несет в себе нечто человеческое: Пятачок — верность в страхе; Ослик — ходячий смертный грех уныния, даже подарки он воспринимает как намек на пустоту; Сова — претензия на мудрость; Кролик — законничество, попытка всё упорядочить.

Имя ослика на английском — Eeyore (Ии-о). Это утрированный голос осла, как его слышат англичане. Русское «Иа» — не только звукоподражание, но и удачная находка — протяжное «я». В имени «Иа» можно увидеть и перевернутое, вывернутое наизнанку человеческое «я» — точный символ той внутренней закрытости, которая и есть уныние. Ослик зациклен на себе, на своем «я» — отсюда и уныние.

Кристофер Робин для всех обитателей этого леса — словно невидимый отец, спускающийся с неба, чтобы спасать. И когда он уходит во взрослую жизнь, лес не остается без Отца. Отныне лес пребывает в состоянии ожидания усыновления. И в это долгое время именно нищий духом медведь, неспособный к сложной рефлексии, оказывается носителем и символом важнейшей добродетели любви — доверия. Пух остается, и пока есть такие «Пухи», Церковь жива.

«Золотая рыбка»: человек забывает о твари

Рыба в христианской традиции — символ Христа. Образ получился глубже пушкинского замысла. Старуха живет со стариком у моря тридцать три года — возраст Христа. Рыбка — свободный дар, благодать. Она не требует жертв, она дарит. Но старуха не может остановиться. Лестница её желаний — это путь обожения без любви: от корыта к царству, а в черновиках А. С. Пушкина — даже к папскому престолу на Вавилонской башне.

«Корыто» — в славянской традиции предмет повседневного быта. Разбитое корыто символизирует возвращение к праху. Сравните с «суетой сует» (Еккл. 1, 2) Екклесиаста: все возвращается на круги своя, если нет Бога.

Человек хочет стать Богом, не становясь человеком. И в конце Рыбка уплывает. Разбитое корыто — это душа, отвергнувшая дар. Ад — это не кара, это одиночество души, которая осталась без благодати.

Метод благоговейного внимания

В этих историях животные не случайны. В «Пиноккио» они — голоса совести и проводники благодати на пути от полена к сыновству. В «Маленьком принце» — учителя любви, ответственности и ритма ожидания. В «Винни-Пухе» — отражения нашей души, смешные и трогательные, среди которых есть и образ подлинной святости. В «Золотой рыбке» — знак присутствия Бога, Которого нельзя использовать.


Вспомним ещё раз кардинала Биффи. Он называл такой подход к художественной литературе «случайным катехизисом», но мы бы сказали иначе: это неизбежный катехизис. Когда человек пишет о самом главном честно и глубоко — о любви и смерти, о свободе и судьбе, о детстве и старости, о надежде и отчаянии, — он не может не писать о Боге. Даже если не произносит этого имени. Метод Биффи — это не интеллектуальное упражнение, а духовная практика. Он учит нас смотреть на мир как на творение, а на культуру — как на поле миссии. Он учит нас читать книги так, как мы читаем Писание — с ожиданием встречи. И он предостерегает от герменевтического насилия: Биффи не старался извлечь смыслы «из пальца», он находил их там, где они лежали на поверхности, просто до него никто не догадывался опустить глаза. Его метод — это метод благоговейного внимания, а не подозрительности.