Не хлебом единым. Перевод Четвероевангелия игумена Силуана (Туманова)

Какой текст брать за основу

— Отец Силуан, когда и почему у вас возникла идея создания своего перевода Евангелия на русский язык? Ведь на сегодняшний момент, помимо всем привычного Синодального перевода, имеется довольно много, едва ли не десяток, если не больше, новых, самых разных переводов Евангелия.

— В последние несколько десятилетий переводов Писания на русский язык появилось немало, к тому же расширяется сфера их востребованности. Например, давно сложилась практика использовать русские переводы во время бесед с прихожанами, занятий в воскресных школах, при цитировании Писания в научных работах, в проповедях, в домашней молитве. Несколько лет назад Святейший Патриарх Кирилл благословил при необходимости использовать русский перевод Писания и на богослужении, если это принимает паства.

И тут вопрос: какой из переводов выбрать, какой будет соответствовать поставленной задаче? Даже на беглый взгляд ясно, что Синодальный перевод, сделанный в середине XIX века, заметно отступает от грамматических и литературных норм современного русского языка. Есть в нем и довольно заметные разночтения с греческим текстом. Поэтому, естественно, в последнее столетие специалисты делали и другие переводы.

Казалось бы, проблемы тут быть не может: берем оригинал Евангелия, которое, как известно, было написано на койнэ́ — «общем диалекте», особой, международной разновидности древнегреческого языка, и переводим. Но сложность вот в чем: до наших дней дошли тысячи рукописей Евангелия. Эти тексты в наше время делятся на пять основных категорий: 1. «александрийскую» — самые древние тексты, дошедшие до нас со II века; 2. тексты с примесью «византийских» разночтений (с IV века); 3. «кесарийскую», важную для изучения истории текста (с IV века); 4. «западную» (с III века); 5. и «византийскую» (с V века). По крупному счету, православному переводчику и читателю выбирать приходится между первой и пятой (хотя есть нюансы), здесь и кроется причина упомянутых выше разночтений. Хотя с точки зрения ученого православная версия текста самая молодая, но, простите, это всё равно V век, а не XV, так что игнорировать её некорректно.

— Все эти тексты так или иначе отличаются друг от друга?

— Да, чаще всего во второстепенных деталях, но отличаются. А порой и настолько, что создают прямо противоположное толкование.

Помните, Христос рассказывает притчу про отца, позвавшего двух своих сыновей поработать в винограднике (Мф. 21, 28–32)? Старший сначала отказывается, а потом раскаивается и идет работать, а младший сначала соглашается, но так и не идет. Христос спрашивает у фарисеев: кто из них исполнил волю отца? Они отвечают: первый. А Христос почему-то начинает сердиться и говорит, что мытари и блудницы впереди них пойдут в Царство Небесное. Почему? Оказывается, в Ватиканском кодексе IV века (который повлиял на издания Треге́ля (1857–1879), Весткотта и Хорта (1881), Эберхарда Нестле (1898)) есть и другой вариант ответа — ὕστερος, т. е. второй, последний. И в Кодексе Безы стоит ἔσχατος, что можно перевести так же. Это явно не случайная описка или чья-то ошибка. То есть для отвечающих Иисусу соблюдение формы было важнее поступка, что и вызвало обвинение в лицемерии.

Или вот безобиднейший рассказ у Марка об исцелении бесноватого мальчика после Преображения (Мк. 9, 19). Узнав о том, что у апостолов ничего не получилось, Иисус говорит: «О, неверующее поколение [род неверный]! Доколе буду с вами? Доколе буду терпеть вас?» Тут всё понятно.

Но к кому обращается Иисус? Здесь в греческих рукописях разночтение: ὁ δὲ ἀποκριθεὶς αὐτῷ λέγει — «Он же, отвечая, сказал ему» («византийский» тип, перешедший в церковнославянский язык), или ὁ δὲ ἀποκριθεὶς αὐτοῖς λέγει — «Он же, отвечая, сказал им» («александрийский» тип).

Вроде разница несущественная? Но ведь в зависимости от выбора местоимения меняется адресация упрека Иисуса — и «поколением неверующим» становятся либо апостолы, не сумевшие изгнать злого духа, либо отец больного ребенка. А это очень серьезная разница, потому что надо понять, кто виноват в таких ситуациях: неверующие апостолы (?!), неспособные молиться, да ещё и не постящиеся, или ведущий легкомысленную жизнь отец, которому и стоит молиться и поститься ради исцеления ребенка, хоть он и не является учеником Иисуса (!).

Лично я думаю, что это общий упрек всему поколению тех, кто, видя, — не видит, и, слыша, — не слышит. То есть всему человечеству до сих пор.

Некоторые под «родом неверным» понимают и бесов, и даже фарисеев, но я специально привел эту историю в варианте Марка, а не Матфея или Луки, где фарисеев нет, а где-то на фоне происходящего злобно молчат книжники. Причем православные толкователи Писания (святители Григорий Палама, Феофилакт Болгарский) относят слова Христа вообще ко всем иудеям, то есть к поколению, жившему со Христом.

Также к путанице приводит и то, что два схожих, но разных греческих слова на церковнославянский переведены одинаково. И поколение — γενεά — переведено как «род [неверный]», и γένος — племя, тип (в т. ч. бесов, который изгоняется молитвой и постом) — это тоже «род». И чтобы понять, о чем речь, надо либо гадать по контексту, либо сверяться с оригиналом.

Что хорошо для науки, не подходит для церковного употребления

— Получается, что вопрос, с какого варианта нам переводить, не так прост, ведь все рукописи весьма древние?

— Конечно. У всех современных переводчиков Евангелия — в том числе и епископа Кассиана, и С. С. Аверинцева, и А. С. Десницкого, и авторов РБО — есть общая отличительная особенность: за основу они берут научное издание Нового Завета Нестле-Аланда, которое практически игнорирует текст, используемый в Православной Церкви с глубокой древности. И если для научной работы это не проблема, то для церковного использования — серьезный недостаток. Существенных расхождений там, конечно, нет, но есть целый ряд пропусков и текстовых различий, которые будут неожиданными для воцерковленного человека.

Вот, например, как звучит приветствие ангела в «александрийской» версии: «И войдя к Ней, ангел сказал: „радуйся, Благодатная! Господь с Тобою! “ Она же была смущена этой речью» (Лк. 1, 29–30). Чего-то не хватает, правда? Не хватает привычной нам фразы «благословенна Ты в жена́х», т. е. «Ты избрана Богом, Ты — счастливейшая из всех женщин», которая есть в «нашем», византийском варианте.

Вот как звучит другой красноречивый пример, Лк. 4, 4, в церковнославянской Елизаветинской Библии: «И отвеща́ Иису́с к нему́, глаго́ля: пи́сано есть, я́ко не о хле́бе еди́нем жив бу́дет челове́к, но о вся́цем глаго́ле Бо́жии». Ей вторит и Синодальный перевод: «Он же сказал ему в ответ: написано: не хлебом одним будет жить человек, но всяким словом, исходящим из уст Божиих». Но в современных переводах опять «чего-то» не хватает. Судите сами.

Перевод А. С. Десницкого: «Написано: „Не хлебом одним будет жив человек“».
Современный перевод РБО: «В Писании говорится: „Не одним лишь хлебом живет человек“, — ответил Иисус».
Под редакцией Кулаковых: «В Писании сказано: „Не одним только хлебом будет жить человек“».
Перевод еп. Кассиана: «Написано: „Не хлебом одним жив будет человек“».
Русского Библейского Центра: «Написано: „Жизнь человека — это не только хлеб“».
С. С. Аверинцев: «Сказано в Писании: „Не одним только хлебом жив будет человек“».

Как видим, Слово Божие пропадает из Слова Божиего по разным причинам, вполне научным и объяснимым, но это побуждает искать новые переводы.

Подобных примеров масса, их около трех тысяч; в моем тексте наиболее значимые выделены красными квадратными скобками, и выделены, конечно, далеко не все. Разница только в том, что составители и редакторы сборника Нестле-Аланда считают эти разночтения маргинальными и несущественными, далекими от протестантского «мейнстрима» изучения Писания, а для нас это живой богослужебный текст последних двух тысячелетий, оказавший самое яркое влияние и на развитие библеистики и гомилетики, и на русскую литературу в целом.

— Вы уже отметили, что имеющиеся переводы, в том числе появившиеся совсем недавно, — разные не только c лингвистической точки зрения, но и с точки зрения целеполагания: для чего, для какой аудитории, с какими текстологическими предпочтениями (имея в виду те или иные традиции текста) и с какими, так сказать, филологическими предустановками. Как бы вы в этом отношении охарактеризовали свой труд?

— Если Синодальный перевод в середине XIX века выполнял сразу несколько функций — предназначался и для домашнего чтения, и как цитатник для научно-богословской работы, и как основа для рассказов детям, и как пособие для подготовки к проповеди и богослужению, а с середины ХХ века стал также богослужебной альтернативой церковнославянскому языку (известно бывшее около 1980 года софринское издание богослужебного Евангелия в Синодальном переводе славянским шрифтом с разделением на зачала по заказу Финской Православной Церкви), то сейчас переводов появилось много, и они служат разным задачам.

Сегодня уже предостаточно и литературных пересказов Четвероевангелия. Можно упомянуть работы Сергея Аверинцева и Андрея Десницкого, весьма разные по задачам и стилистике. Есть и подстрочники, как строгие, почти игнорирующие русскую грамматику (наиболее удачный из которых на сегодня — протоиерея Алексия Винокурова), так и литературно обработанные, наподобие великолепного труда епископа Кассиана (Безобразова). Существуют и критические издания Российского Библейского Общества. Но выбрать из всего этого что-то для церковного употребления тоже не получается. Новые тексты либо слабы литературно, либо сильно отличаются по стилю, лексикону и грамматике от церковнославянского перевода.

Так что за основу во всех спорных случаях по-прежнему выбираем Синодальный перевод, признавая его достоинства, его церковность и очень осторожно устраняя недостатки.

Особенности и методы

— В чем особенности вашего перевода и какие методы использованы при работе над ним?

— Конечно, просто выбрать соответствующие греческим словам словарные значения мало. Надо хотя бы в общих чертах (ведь это гигантский объем информации) быть знакомым с традицией православного толкования тех или иных мест Писания. И временами надо иметь смелость заявить, что в некоторых местах эти толкования могут быть дополнены иными смыслами. Я старался сделать текст, не противоречащий сложившейся традиции толкования.

Сразу скажу, что я не ставил перед собой задачи перевести Четвероевангелие «на нормальный русский язык» — хотя бы потому, что у каждого переводчика в зависимости от его начитанности свое представление о «нормальности» языка. Для кого-то и обсценная лексика нормальна, а кто-то лишится чувств, обнаружив, что мой стиль далек от творчества Пушкина и Пришвина. С одной стороны, при работе я учитывал современную теорию динамической эквивалентности перевода Библии Юджина Найды, одна из идей которого гласит, что переводить нужно не слова, а смысл, заключенный в этих словах; с другой, мой перевод старается приблизить древний текст к молящемуся читателю без откровенного пересказа (за исключением ряда мест, всегда оговоренных в подстрочных примечаниях), максимально деликатно раскрывая смысл греческого оригинала, при необходимости находя новые слова и обороты.

— Но у богослужебного текста есть и внешние, уместные на богослужении параметры…

— Безусловно. Ведь текст должен быть напевным, не содержать грубо или вызывающе звучащих слов и выражений, быть местами изменен для соответствия давно сложившейся системе церковных зача́л — отрывков для чтения на каждый день.

Поэтому моя работа призвана закрыть эту лакуну и, в первую очередь, предлагается для сугубо практического, церковного употребления: при изучении богослужебного зачала дня, при подготовке к проповеди, для занятий в воскресной школе и на курсах изучения Библии. С этой целью оно максимально следует и греческому оригиналу (понимаем под ним «византийскую» версию греческого текста), и церковнославянскому переводу Писания, и, в допустимой грамматически мере, Синодальному переводу.

Я также не стал без сильной нужды «поправлять» стиль евангелистов, полностью убирая многочисленные вводные слова «и», «вот» и повторы — евангелисты, как представители и родоначальники уникального литературного жанра, имеют полное право казаться немного архаичными и «корявыми» с точки зрения современной литературы. Также я осознанно допустил некоторую непоследовательность в переводе сугубо греческих терминов («тетрарх») и архаизмов («точило», «мехи́», «Лобное место») в зависимости от уместности того или иного термина в контексте. В то же время слово «аминь» и целый ряд греческих понятий — «ангел», «евангелие», «игемон» — я местами перевел русскими эквивалентами, а местами оставил в оригинальном виде, чтобы сконцентрировать внимание на их смысле. Всем хорошо известен эффект «забалтывания» привычных слов, поэтому фразы «веруйте в Евангелие» и «веруйте в Благую весть» воспринимаются сегодня абсолютно по-разному.

Для напевности текста и лучшего соответствия привычному церковнославянскому тексту использована инверсия — поэтическая перестановка слов, и также некоторые вокативы, звательный падеж, например «Боже, Отче, Господи». По примеру Синодального перевода продолжена традиция добавлять отсутствующие в оригинале, но проясняющие смысл дополнительные слова, выделяя их курсивом. Например, фраза «но вино новое в мехи новые» выглядит как «но вино молодое вливать надо в мехи новые».

— В каком соотношении находится ваш перевод с теми вариантами евангельского текста, которые для русскоязычной православной аудитории за долгое время приобрели авторитет непререкаемости? Мы имеем в виду два текста. С одной стороны, это церковнославянский перевод, который в течение тысячи лет является богослужебным текстом (хотя и он, как мы знаем, менялся со временем). А с другой стороны, русский Синодальный перевод XIX века (в этом году отмечаем 150-летие его первой полной публикации), не получивший до сих пор статуса богослужебного текста, но прочно удерживающий пока недосягаемую для любого другого русского перевода позицию безусловного, авторитетного лидера.

— Мой перевод находится в самом близком и уважительном соотношении как с церковнославянским текстом, так и с Синодальным переводом. Изначально я лишь собирался устранить ряд откровенных архаизмов Синодального перевода и сгладить синтаксис. Но в процессе работы возникло решение пересмотреть текст глубже, буквально каждую строку сверяя с доступными мне (и всем желающим) русскими переводами и греческими рукописями. Сколько бы переводов ни появилось, ни церковнославянский, ни Синодальный переводы не будут забыты — они буквально стали частью русского православного Предания, частью традиции, оказавшей фундаментальное влияние на русскую и общемировую культуру.

В защиту Синодального текста

— Синодальный перевод при всей его привычности и распространенности, как раньше, так и сегодня, часто подвергается критике. «Развенчать» те или иные его огрехи сегодня является чуть ли не правилом хорошего тона или поводом показать свою осведомленность в переводческой теме. Тем не менее, что вы можете сказать в качестве апологии этого поистине эпохального труда русских библеистов позапрошлого века? И что в нем вас все-таки не устраивает?

— Синодальный перевод стремится следовать греческому оригиналу (обычно сквозь призму церковнославянского текста), а также пересказать и адаптировать текст для русского слуха. Это труд верующего человека, находящегося внутри православной традиции, выполненный для верующих. Это очень серьезная и качественная работа, поистине богодухновенная. Она является индикатором развития русского языка, который лишь к началу XIX века развился литературно настолько, чтобы излагать евангельские события одновременно и традиционно, и понятно.

Синодальный перевод произвел громадный сдвиг в русской культуре, вдохновил множество русских писателей и поэтов, приблизив евангельские образы к современности. Он способствовал развитию русскоязычного богословия в конце XIX и на всем протяжении XX века. В условиях запрета на общедоступное изучение церковнославянского языка в советское время именно Синодальная Библия стала доступной для изучения версией Писания, «Библией новомучеников».

Но, пожалуй, главная заслуга и ценность этого перевода не только в его прошлом, но и в его настоящем. Самый главный «подарок» к 150-летию Синодального перевода заключается в том, что он не устарел сущностно, фундаментально, не стал достоянием прошлого. Он не только не забыт, но до сих пор активно используется на всем русскоязычном пространстве в России и за рубежом, является вдохновением для современных трудов и исследований.

Как насчет греческого оригинала

— Насколько глубоко в своих переводческих трудах вы погружаетесь в язык оригинала, особенно с учетом текстологического фактора: ведь греческий текст тоже представляет собой довольно сложное переплетение различных текстуальных традиций?

— Конечно, я не настолько хорошо знаю древнегреческий язык, чтобы погружаться в смыслы текста действительно глубоко. Но, во‑первых, до меня эту работу проделало множество людей, с опытом которых можно при желании познакомиться, а во‑вторых, моих знаний вполне достаточно, чтобы почувствовать внутреннее настроение предложения и выбрать из имеющихся или подобрать самостоятельно адекватные русские выражения.

В целом, большинство стихов Четвероевангелия я сравнивал с приблизительно восемнадцатью греческими текстами (это к вопросу о том, какой же из них считать «подлинником» Евангелия). Опять же, я не полагаюсь исключительно на свои силы. Для меня честью является сотрудничество с известным в Петербурге и не только знатоком древнегреческого языка, филологом и переводчиком, доцентом кафедры классической филологии филологического факультета СПбГУ Суреном Тахтаджяном. Там, где я допускал ошибочный перевод или слишком вольную трактовку текста, Сурен Арменович деликатно меня поправлял и предлагал адекватные варианты.

Другие книги — другие принципы

— Ставите ли вы задачу создать свой перевод остальных книг Нового Завета, помимо Евангелия?

— Я пока не планирую переводить другие книги Нового Завета. Это серьезный и неблагодарный труд, причем выходящий за пределы моих практических интересов — я редко читаю за богослужением Апостол, поэтому вполне готов воспользоваться и церковнославянским, и Синодальным переводами, и переводом архимандрита Ианнуария (Ивлиева). Возможно, этот труд ещё ждет своего работника.

— А что насчет других библейских книг, Ветхого Завета?

— Из других книг Библии я переводил Псалтирь. Переводов Псалтири тоже множество, и практически все они берут за основу масоретский текст, что логично. Но ведь в основу всего славянского богослужения положена Септуагинта — перевод на греческий, сделанный самими евреями ещё до Рождества Христова. Этот текст в конце первого тысячелетия был переведен на церковнославянский и до сих пор является основным текстом Псалтири для целого ряда славянских Церквей, в том числе и нашей, Русской. Этот текст повлиял и на герменевтику, и на гомилетику, и на всю русскую культуру.

Но там при работе я использовал абсолютно другие принципы и методы. Если Евангелие — это рассказ четырех очевидцев, проза с вкраплением поэтических и пророческих строк, то Псалтирь — это исключительно поэзия, причем поэзия мистическая, сугубо религиозная. Это не рифма в стиле «кровь-любовь», это другой язык образов, другие эмоции, нежели привычные нам сегодня. Это постоянный монолог человека, напоминающего и себе, и Богу (да-да, это очень дерзкая книга!) о том договоре, который заключил с человеком Бог. Человек, признавая свою греховность, тем не менее готов предстать перед судом Божиим, апеллируя к своей верности почитанию Единого Бога и требуя спасти его и покарать «нечестивых», то есть почитающих других богов или почитающих Бога неправильно, не в святилище на горе Сион.

Это архаичная поэзия, поэтому для передачи многих сложных понятий там допусти́м пересказ текста порой в ущерб букве (но ни в коем случае не духу) оригинала. Смыслы Псалтири мне немало помогал прояснить оксфордский перевод Септуагинты на английский язык и другие англоязычные источники. Но в работе над Четвероевангелием у меня было достаточно русских материалов, и такой необходимости не было.

Примеры

— От общего к частному. Приведите, пожалуйста, примеры, которыми можно проиллюстрировать выше сказанное. В том числе расскажите о находках, которые вы для себя открыли в процессе работы. В чем вы лишний раз убедились? В чем вам пришлось пересмотреть свои убеждения? Что вы обнаружили как новое, о чем не знали прежде?

— У нас бытует убеждение, что церковнославянский перевод Писания является калькой с греческого. Многие даже оправдывают этим нежелание сверяться с греческим оригиналом. И хотя для подавляющего большинства случаев это так и есть, тем не менее есть и довольно интересные разночтения, которые добавляют несколько ценных подробностей для гомилетической и катехизационной практики.

Вот, например, известная фраза «Царство Божие внутри вас есть» (Лк. 17, 21). Хотя основное словарное значение ἐντός — «внутри», встречаются и варианты «в центре», «среди». Почему это так важно? Потому что в евангельском повествовании Христос обращается не к нам, православным прихожанам, и не к апостолам, а к… фарисеям! Он Сам, стоящий посреди них, — это уже пришедшее Царство Божие. Принимающий Его уже становится сыном Царства. Но фарисеи Его не приняли, не приняли крещения, не ходили с Его учениками. Как же Царство может быть внутри их? Благодаря чему? Понятно, что перед святыми проповедниками стояли уже не фарисеи, поэтому им и было уместнее говорить о невидимой благодати в человеке. Поэтому приходится различать изначальный контекст и гомилетический.

Или ещё фраза: «Хоть некоторые и усомнились» (Мф. 28, 17). Несмотря на устойчивую традицию толкования, сам текст — οἱ δὲ ἐδίστασαν — не дает оснований для перевода οἱ как «некоторые, иные». То есть все ученики поклонились Иисусу без сомнений, хоть поначалу и нерешительно, боясь ошибиться.

«Идите, научите все народы», — читаем мы в Синодальном тексте вслед за церковнославянским (Мф. 28, 19). Но в оригинале стоит глагол μαθητεύσατε — делать учеником. Поэтому правильнее перевести «сделайте Моими учениками». Ведь «один у нас Учитель — Христос» (Мф. 23, 8), Он и учит нас, а задача апостолов не стать для нас учителями, а привести ко Христу. Этот глагол встречается ещё три раза в Новом Завете, заметно обогащая контекст (Мф. 13, 52: «всякий учитель Закона, ставший учеником Христа, подобен хозяину, который достает из сокровищницы и старое и новое»; Мф. 27, 57: «Иосиф, который тоже был учеником Иисуса»), но только в Деяниях 14, 21 переведен в Синодальном тексте корректно: «приобретя довольно (т. е. достаточно) учеников».

— А есть места, где и Синодальный перевод, и церковнославянский отступают от греческого оригинала?

— Вот, казалось бы, совершенно привычная нам фраза, в которой мы даже можем усмотреть красивое поэтическое повторение слов «добрый» и «плохой, злой, худой» (Мф. 7, 17–19): «Та́ко вся́ко дре́во до́брое плоды́ добры́ твори́т, а зло́е дре́во плоды́ злы твори́т» (ц. -сл.); «Не может дерево доброе приносить плоды худые, ни дерево худое приносить плоды добрые. Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит и плоды худые. Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь» (Синод.).

Но смотрим в оригинал. Оказывается, хорошее тут отличается от благого, а гнилое от злого: οὕτω πᾶν δένδρον ἀγαθὸν καρποὺς καλοὺς ποιεῖ, τὸ δὲ σαπρὸν δένδρον καρποὺς πονηροὺς ποιεῖ·

И вся мнимая поэзия разрушается, а смысл становится глубже. Это не рассуждения о растениеводстве, а вопрос Христов — не сгнило ли дерево нашей души, если оно приносит плоды зла? Поэтому правильнее перевести это так: «Всякое дерево благое (доброе!) плоды хорошие приносит, а гнилое дерево приносит злые плоды. Не может ни дерево благое приносить плоды злые, ни дерево гнилое приносить хорошие плоды. Всякое дерево, не приносящее хорошего плода, срубают и бросают в огонь».
Такие примеры ещё можно найти, но и сказанного, думаю, достаточно.

Несомненно, в моей работе будут найдены недостатки. Это естественно. Но я надеюсь, что и пользы она может принести немало, ведь необходимость в ясном изложении Слова Божиего не пропадает, и Слово Божие не теряет своей силы даже тогда, когда проходит небо и земля.