На Святом Косогоре. Парижский дом преподобного Сергия

В дни исполняющегося столетия старейшего непрерывно действующего русского высшего богословского учебного заведения в БАН открывается книжно-­иллюстративная выставка научных исследований сотрудников Богословского института (из хранящегося в БАН книжного собрания Л. А. Зандера) и литературы о нем

Начало

В начале 1925 года «налицо были только четыре преподавателя» —епископ Вениамин (Федченков), С. С. Безобразов, А. В. Карташев и П.Е. Ковалевский, «поэтому решено было с собравшимися студентами, в количестве около двух десятков, начать пропедевтический курс. К началу Великого поста храм был освящен, здания приведены в бедный, но жилой порядок (освещали еще газом, а не электричеством); бедный школьный инвентарь был поставлен. Занятия начались тотчас после Пасхи, в четверг на Фоминой неделе. <…> Это и принято за дату начала работы Богословского института. <…> В 5 час. дня, после молебствия перед началом учения, А. В. Карташев прочитал вступительную лекцию в курс истории древней церкви. <…> Занятия без перерыва шли всё лето 1925 г.», — вспоминал сам Карташев.
С осени большинство из слушателей составили первый курс. Три года спустя состоялся первый и оставшийся на 100 лет самым многочисленным выпуск. 11 человек из окончивших Институт в 1928 году впоследствии удостоились принятия священного сана. Из студентов второго выпуска (1929) особенно прославился сын академика П. Б. Струве Константин — будущий архимандрит Савва, знаменитый насельник Русского Типографского монашеского братства в Ладомировой в Чехословакии…
К моменту возникновения Института традиционная система духовного образования на захваченных большевиками территориях прежней Российской империи была полностью уничтожена. Закрылись все четыре духовные академии, все епархиальные духовные семинарии и духовные училища. Христианское просвещение было изгнано из всех сфер жизни подсоветского общества, а попытки организации обучения нелегального были редки, малоуспешны и очень опасны. Полное искоренение духовной школы всех уровней стало первым, но и единственным вполне удавшимся этапом советской государственной борьбы с христианством.
Православные ведомственные библиотеки были ликвидированы, христианская или сочтенная таковой литература повсеместно изымалась из общественного доступа, и даже в центральных научных библиотеках столичных городов выдачу христианских научных и популярных изданий затрудняли всеми способами. Исключением являлась, пожалуй, только Библиотека Академии наук в Ленинграде — здесь выдавали почти всё и, в 70–80‑х годах, без ограничения копировали с оплатой в 10 копеек за книжный разворот.
Создание в условиях жизни в свободном мире школы для подготовки пастырской смены — новых кадров духовенства для эмиграции и для ожидавшей освобождения от большевиков России — стало, таким образом, основной задачей христианской части русского рассеяния…

Преподаватели

В условиях антицерковного погрома в отечестве выпускник МДА митрополит Евлогий (Георгиевский) намеревался заняться возрождением церковного образования в эмиграции, открыв заграничную духовную академию. Ей предполагалось усвоить наименование в память преподобного Сергия Радонежского, в стенах лавры которого размещалась Академия Московская. Были отобраны возможные кандидаты на должности преподавателей из числа профессоров прежних русских духовных академий (Н. Н. Глубоковский, А. П. Доброклонский) и имевших прежде хоть ­какое-то прикосновение к деятельности школы духовной преподавателей русских университетов (среди них Н. О. Лосский, Л. П. Карсавин, с которыми митрополит свел знакомство уже после их высылки большевиками в Германию). Всем предполагаемым соработникам было разослано подписанное митрополитом литографированное официальное приглашение к сотрудничеству.
С осени 1925‑го в Париж переселились протоиереи С. Н. Булгаков и В. В. Зеньковский, чуть позже — Б. П. Вышеславцев, Г. В. Флоровский, Л. А. Зандер. Несмотря на почти беспрекословную готовность Правления института исполнять всё новые и новые требования приглашаемого в число профессоров бывшего ректора Петроградского Богословского института историка-­медиевиста Л. П. Карсавина, он так и не присоединился к профессорской корпорации. Читать эпизодические курсы приезжали Н. Н. Глубоковский, С. Л. Франк и Н. О. Лосский.
Оклады жалования сотрудникам устанавливались различные. Наибольшие (1200 франков в месяц) получали ректор — митрополит Евлогий и декан — протоиерей С. Н. Булгаков. Вознаграждение прочих сотрудников зависело от должности и распределения учебной нагрузки. Изредка это были те же 1200 франков, чаще — от 800 до 1000 франков в месяц. Читавшие эпизодические курсы получали несколько сотен. При наличии жилья на подворье и питании в столовой Института этого могло хватить на скромную жизнь, но не на содержание семьи. Лица в священном сане находились в несравнимо лучшем положении.
Для Петербурга Институт парижский стал почти родным: по словам бывшего приват-­доцента Петроградского историко-­филологического института С. С. Безобразова, впоследствии ректора Института и епископа, он оказался «продолжателем богословского вдохновения, данного Петроградским Богословским Институтом, а также Братством Св. Софии», созданным в 1918 году и объединившим около двух десятков священнослужителей и православных мыслителей. Всех членов этого Братства, воссозданного С. С. Безобразовым в Ташкенте, а после возродившегося в эмиграции, он поминал до конца жизни за каждой Литургией по отдельному помяннику.

Комитет по сооружению Сергиевского подворья. Слева направо –первый ряд: Г. Г. Кульман, кн. Г. Н. Трубецкой, П. А. Вахрушев, кн. Б. А. Васильчиков, митрополит Евлогий, архимандрит Иоанн (Леончуков), Л. Н. Липеровский; второй ряд: Т. А. Аметистов, И. В. Никаноров, Н. Т. Каштанов, М. М. Осоргин, Н. И. Шидловский, А. П. Бутенев, Е. П. Ковалевский

Студенты

К отбору абитуриентов из числа прошедшей Мировую и Гражданскую вой­ны молодежи с нелегкими судьбами администрация относилась с великим тщанием, отдавая предпочтение людям более молодым. Факт окончания в России духовной семинарии или даже начала обучения в духовной академии не всегда являлся решающим доводом в пользу приема. Особое внимание уделяли письменному мотивированному обоснованию абитуриентом своего желания обучаться в Институте. Наличие собственных средств для оплаты обучения и проживания приветствовалось, но тоже не являлось решающим при зачислении. Наличие рекомендации от проживавшего в Софии профессора СПбДА Н. Н. Глубоковского, похоже, приводило к зачислению чуть не автоматически.
Внутренний распорядок жизни студентов направлялся железной рукой бывшего прокурора Тифлисской судебной палаты Е. М. Киселевского, отдавшего Институту 20 лет жизни. Разборчивость отбора и строгость повседневности давала неплохие результаты. За первые полстолетия существования Института, как, впрочем, и после, с его студентами практически ничего скверного не случалось: Институт ни разу не оказался в центре ­какого-­нибудь публичного безобразия или бытового скандала, что в условиях скудной жизни большинства обучавшихся было достижением исключительным.
Впрочем, сегодня не все отказы в обучении представляются оправданными… Так, не приняты были будущий архиепископ, ректор Свято-­Троицкой духовной семинарии в Джорданвилле и блестящий проповедник Аверкий (Таушев) и замечательный писатель Василий Никифоров-­Волгин.Особенно следует отметить появление на подворье студентов с исторических русских территорий, сбереженных от большевиков усилиями русской Северо-­Западной добровольческой армии генерала Н. Н. Юденича и национальными вой­сками Эстонии и Латвии. (Внушительная часть прежнего Печерского уезда Псковской губернии удержала привычный уклад уже в пределах Эстонской республики, где сохранялись единственный не закрытый древний русский монастырь в Печорах и совсем новая женская обитель в Пюхтице. Полурусская же столица Латвии была несомненным православным культурным и книжным центром для всей остальной Европы.) С их появлением на Сергиевском подворье — а они не были беженцами и приезжали в Парижский русский институт из родных старинных русских деревень и городов двух новых европейских государств — у остальных студентов-­беженцев устанавливалась через сверстников-­соучеников прямая связь с недоступной Россией, в которую многие рассчитывали вернуться, и это существенно меняло атмосферу всего учреждения. Важна была и деятельность выборгского жителя студента Б. И. Сове, регулярно посещавшего древние монастыри Ладожского озера — Валаамский и Коневский, где он отбирал и приобретал книги для пополнения библиотеки Института, и факт обучения в Институте монаха Афанасия (Нечаева), бывшего валаамского насельника. Установившиеся связи и студентов, и преподавателей Института со свободными окраинами исторической России являлись очень существенным благом для большинства из них. Насыпанный вручную при сооружении водоемов соседнего парка Бютт-­Шомон плененными в Крымскую вой­ну русскими солдатами холм, на котором разместились все сооружения Сергиевского подворья, постепенно превращался в живописный русский угол французской столицы, в Святой косогор, как прозвал его Борис Зайцев.
Большинство студентов проживали в стенах подворья на полном пансионе и получали стипендию в 200 франков, из которой часть суммы уходила на покрытие расходов по проживанию. Стипендии выплачивались из основных полученных Институтом сумм или же отдельными благотворителями, часто — иностранными или, позже, русскими приходами, в храмах которых такие студенты несли определенные обязанности: были чтецами, певчими, участвовали в хозяйственных работах.
При Институте возникло студенческое Братство, выпускавшее журнал «С