На Крещение я порой окунаюсь в Неву. Беседа с художником Тесфае Ацбеха Негга
Интеграция в русскую культуру
— Вы окончили художественное училище в Аддис-Абебе, а потом поступили в Институт живописи, скульптуры и архитектуры имени Ильи Репина (ныне Санкт-Петербургская академия художеств). Получается, программа эфиопского училища была созвучна академической программе Советского Союза?
— Да, Эфиопия находилась в социалистическом лагере, и мы дружили с Советским Союзом. Многие преподаватели в училище получили образование в Ленинграде, так что программа вписывалась в русскую систему академического образования. Кроме того, в Аддис-Абебе было особое место — «Советская постоянная выставка» или, по-новому, «Русский дом», где показывали советские живопись, кино, проводили различные культурные мероприятия. Поступить в художественные вузы за рубеж желающих было много. Я окончил училище с красным дипломом и потому получил шанс обучаться в СССР, куда и приехал в 1990 году. Наше поколение стало последними студентами из-за рубежа в Советском Союзе…
— К тому времени вы уже разбирались в русском искусстве, знали великих художников?
— Именно так. И не только художников. Мы были хорошо интегрированы в русскую культуру, читали в переводах на ахмарском произведения русских писателей — Гоголя, Чехова. В библиотеке Аддис-Абебы можно было смотреть альбомы художников. Помню прекрасные альбомы издательства «Аврора». В училище мы копировали произведения Репина, Левитана — все студенты хотели приблизиться к уровню их мастерства.
— И вы после училища сразу поехали у Ленинград?
— Нет, сначала в Москву: год я, с другими иностранными студентами, учился в Суриковском институте. Нас было 40 человек, в том числе монголы, китайцы. Потом нас распределяли по вузам Союза — кого-то в Киев, кого-то в Баку… У меня были хорошие оценки, и я попал в Репинский институт, о котором мечтал.
— Как привыкали к климату? Знаю студенток с Крита, которые учились в МГАХИ имени Сурикова, — они страдали от холода и мечтали быстрее окончить вуз и уехать к теплу…
— Перед отъездом из Африки сестры меня пугали, что в России — холоднее, чем в холодильнике, зимой бывает минус 30, а мне там жить 7 лет! Было страшновато. Но я отвечал сестрам и, прежде всего, убеждал себя: там же люди живут, веселятся, женятся, пишут прекрасные стихи, создают прекрасные картины. Всё будет в порядке. Среди моих сокурсников в России были люди, страдающие от холода, — один друг воспринимал зиму как кошмар, девушка из Франции утепляла перчатки каким-то особым образом. А я, когда был на первом курсе, увидел, как один хороший веселый парень каждый день обливается холодной водой. Я посмотрел на него, подумал, что надо приучать организм переносить холод, и — начал обливаться. Делаю это до сих пор, так что непереносимость холода прошла мимо меня. Иногда на Крещение окунаюсь в Неву.
— Я прагматик и всегда вспоминаю фразу Достоевского, что человек есть существо, ко всему привыкающее. Так что адаптации в смысле перемены погоды и окружающей природы я не помню. Была другая проблема. В Суриковском в первый год учебы было много иностранцев, было весело, плюс хорошие условия в новом общежитии рядом с институтом. А потом я приехал в Ленинград, где у меня ни друзей, ни знакомых, холодная низенькая комнатка на первом этаже. Общаться не с кем — только радио на стене, оно разговаривает и иногда поет оперу. Да и город в начале 1990‑х выглядел совсем иначе, чем сейчас. Но потом всё наладилось, я привык, появились друзья. Отрастил дреды, стал в Академии музыку крутить, праздники устраивал. Начал коллекционировать джазовые пластинки, искать их на блошиных рынках. И, конечно, втянулся в интересную учебу.
В храме Христа Спасителя
— Во время которой вы уже начали выставляться?
— Да, когда учился на пятом курсе, мой друг сказал, что в Швейцарии готовится проект христианской тематики, и предложил в нем участвовать. Он посоветовал сделать что-то на эфиопскую тему, но сначала послать организаторам описание концепции. Я подумал и написал (сначала текстом) про то, что моя Родина — одна из первых христианских стран. У нас всё древнее, в том числе богослужебный язык — геэз. Это очень красивый язык, но, поскольку в повседневной жизни мы им не пользуемся, он оказывается непонятным, особенно для молодежи. И, увы, молодежь идет к протестантам, у которых современный ахмарский язык, современная музыка и вообще очень весело. Мне кажется это неправильным, и я свои опасения изложил в концепции. Мои идеи организаторам оказались близки, и меня пригласили сделать выставку. Я написал 12 работ, привез, меня очень хорошо встретили, и в первый же день открытия я все эти работы продал. Это был 1995 год, с тех пор я начал сотрудничать с этой галереей. И как раз готовил туда большую выставку в 1999 году, когда меня пригласили участвовать в росписях храма Христа Спасителя.
— У вас был до этого опыт монументальных росписей?
— Только светские работы. Перед приездом в Россию я немного работал в императорском театре в Эфиопии, в центре Аддис-Абебы. Я оформлял спектакли, делал большие росписи. Там я впервые почувствовал, что такое большой формат, испытал это страшное состояние, когда ты стоишь и смотришь, как баран на новые ворота, на огромное пустое пространство, которое надо заполнять. Участвовал я и в коллективной работе, посвященной страшной трагедии — голоду в Эфиопии 1983–1985 годов, вызванному засухой и унесшему много жизней. Тогда весь мир помогал голодающим Африки… Да и дипломная работа у меня в Академии художеств была огромной, почти четыре метра.
— Вы написали композицию «VII Вселенский Собор». Волновались, что вам, молодому художнику, предстоит идти вслед за Василием Суриковым?
— Конечно, к тому же всё вышло неожиданно. Когда меня пригласили к участию, я отказался от выставки в Швейцарии, понимая, что это большая честь, уникальный проект, прикосновение к истории. И на моем месте мог быть любой выпускник академических вузов Петербурга или Москвы. Работали мы под руководством академика Российской академии художеств художника-монументалиста Александра Быстрова. Одно дело сделать эскизы, другое — прийти на объект, увидеть перед собой большую стену, на которой тебе предстоит изобразить композицию. Очень сложно было найти нужную выразительность образа не только с точки зрения академического рисунка и живописи, а чтобы получился именно храмовый образ. Ведь любое изображение в храме, даже выполненное в академическом стиле, должно настраивать на молитву, тем более сюжет у меня — VII Вселенский Собор, на котором провозгласили основы иконопочитания. Я изучал сохранившиеся фотографии росписей храма Христа Спасителя, но материала было немного, смотрел композиции на эту тему, искал образы, в том числе буквально гуляя по Москве. Помню, что напротив меня работали художники, которые приглашали руководителя монументальной мастерской Суриковского института академика Евгения Максимова, чтобы он посмотрел их работы. Евгений Николаевич подошел к ним, взглянул, посмотрел и в мою сторону, я как раз рисовал. Он пожал мне руку и похвалил работу. Это меня очень вдохновило. Во время работы в храме Христа Спасителя приходили известные художники, подсказывали, делали замечания. Например, приходил академик РАХ Дмитрий Жилинский.
Верующая Эфиопия
— Социализм оказал какое-то влияние на веру в Эфиопии?
— У нас вообще верующая страна, и никакой социализм на это повлиять не мог. Как ни пытались коммунисты, у них ничего не вышло. В храмах всегда идет трансляция службы, издалека слышно, как читают Евангелие, как звучат церковные песнопения… Во времена социализма трансляции пытались отключать, но добились лишь того, что стали громкость убавлять. Совсем на чуть-чуть. Сейчас, кажется, люди ещё больше повернулись к Богу, несмотря на проблемы с сектами. В последний раз, когда приезжал на родину, был очень рад, что храмы полные. Внутри сидят старики и женщины, а вокруг храма — огромное количество народа, все в белом. Приблизиться даже к храму нельзя. И так не только по праздникам, всегда.
— Семья родителей тоже была верующая?
— У меня очень набожная семья. Мама и сестры до сих пор встают рано утром, иногда в 5 утра, идут молиться в церковь. И с детства я был приучен строго соблюдать пост, по средам и пятницам в том числе. Весь Великий пост я со своей тетей каждое утро шел в церковь (учился во вторую смену), затем мы возвращались, раздавали нищим приготовленные ею простые угощения, и я бежал на учебу. Ещё детские воспоминания — это дедушка, встающий рано утром, чтобы помолиться, прочесть главу из Евангелия. Открою глаза — и вижу стоящего дедушку, утреннее солнце падает на его лицо, слышу негромкое бормотание — дедушка полностью сосредоточен на молитве.
— Вы в России от веры не отошли?
— Нет. Мы и венчались с женой в русской церкви. У меня мастерская на Смоленке, мы ходим на службы в церковь Смоленской иконы Божией Матери и, конечно же, заходим в часовню блаженной Ксении. На кладбище у нас похоронены родственники со стороны жены. Иногда ходим в храм подворья Оптиной пустыни на набережной Лейтенанта Шмидта. И дочери очень серьезно относятся к вере, в этом большая заслуга их мамы, моей жены. Старшая перебралась в Москву, младшая — с нами, в Петербурге, но обе стараются жить церковной жизнью.
— Что ещё важное вы получили в родительской семье, в детстве, что помогло построить собственную семью, вырастить детей верующими?
— В Эфиопии есть этот стержень — семейные ценности. У родителей — большая семья, десять детей, я седьмой. Традиции тепла, уважения, любви, которые царили в нашей шумной семье, помогали каждому из нас. Ну, и, конечно, вера. Когда в Эфиопии случилась революция, убили царя, многие молодые люди увлеклись «романтической музыкой революции»… в результате погибли или оказались в тюрьме. Я был маленький тогда, но старшие братья и сестры не втянулись в это, им помогла та основа, что заложили родители. Для каждого из нас ценность семьи не то что очевидна, а буквально заложена в крови.
— Вы преподаете почти 30 лет. Сегодняшние студенты сильно отличаются от студентов вашего поколения?
— Конечно, меняется отношение ко всему, в том числе к знаниям. Раньше знание высоко ценилось, его нужно было добывать, сидеть в библиотеках, листать книги, альбомы, искать секреты старых мастеров. А потом появился интернет, поисковые системы. Был у меня забавный случай. Обе мои дочки — музыканты, окончили музыкальную школу: одна на скрипке училась, другая на виолончели. И приходилось искать опытных мастеров, которые бы чинили инструменты. На канале Грибоедова, в колоритной прокуренной квартире со старинной мебелью, жил мастер — золотые руки, настоящий Страдивари, который сам делал скрипки по старинным рецептам. И он мне показал одну старую книгу — говорит, редкая, мало у кого есть. Я тихонько забиваю в поисковик — и пожалуйста, книга продается в электронном виде за 300 рублей. Я мастеру об этом не сказал, конечно, чтобы не разочаровать. Сейчас студентам рассказываешь о чем-то, и они не понимают, насколько эти знания добыты трудом и преподавателя, и тех, у кого он учился. Для них знание хранится в глубинах интернета, ничего не нужно запоминать — когда понадобится, всё под рукой. Но я не считаю это трагедией, ведь ещё в античности принято было говорить, что молодежь «не та», с ней мир ничего хорошего не ждет… Сейчас творческие, в том числе художественные специальности выбирают девушки. Не знаю, с чем это связанно. Когда учился я в институте, у нас в группе было только две девочки, остальные мальчики. Сейчас всё ровно наоборот. И в Академии художеств большинство студентов — девочки, и в группе, где я преподаю, три мальчика — два китайца и обрусевший кореец.
— Кроме прочего, наверное, девочки более старательные ученицы, чаще способны сдать ЕГЭ на 100 баллов. Раньше в художественных вузах главными были экзамены по специальности, а теперь приемная комиссия вынуждена оглядываться на результаты ЕГЭ. И талантливый абитуриент с низкими баллами не проходит, в отличие от посредственного «стобалльника».
— Это большая проблема, и не только в России. В Эфиопии тоже в художественные учебные заведения попадают лишь те, кто хорошо сдал аналог ЕГЭ. А ведь часто талантливые художники слабо разбираются в математике и других науках. Потому сегодня, увы, преимущество у выпускников, которые хорошо знают общеобразовательные предметы, пусть даже по специальным они вполне себе средние. Что делать, работаем в той ситуации, которая есть.
— Расскажите о ваших любимых местах Петербурга.
— Я живу на Васильевском острове. Люблю кататься на велосипеде по городу — он так ещё красивее. И каждый раз открываю для себя что-то новое. Мне нравится и центр, Летний сад, Дворцовая набережная, набережная Фонтанки, Новая Голландия. А вообще люблю лес: я — дачник, особенно радуюсь, когда ранняя весна, снег начинает таять, журчат ручейки. Нравится смотреть, как оживает лес, вдыхать весенние запахи и ловить предчувствие ещё далекого лета.
