Миссия в буквах

Дина Ружа (Журавлёва) родилась 19 марта 1987 года в Волгодонске Ростовской области. В 2004 году окончила школу с золотой медалью, в 2009‑м с отличием — Санкт-­Петербургский государственный университет промышленных технологий и дизайна. В 2017 году с отличием окончила Высшую школу печати и медиатехнологий. Каллиграф, леттерер, иллюстратор. Работает с издательскими домами, креативными агентствами, частными заказчиками. Её каллиграфические работы выставляются в Современном музее мировой каллиграфии, хранятся в частных коллекциях в России, Норвегии и США. Участник международных выставок в России, США, Китае, Индии, Италии.

Запрос на русский стиль

— Дина, недавно вы провели лекцию в ООН по русской каллиграфии. Вас слушали дипломаты, журналисты, сотрудники организации. Как получилось, что вас пригласили?

— Мне написала сотрудник дипломатической миссии. Сначала хотели пригласить каллиграфов из Москвы, но это стало крайне затруднительно из-за оформления виз и других документов, поэтому круг поисков сузился до Соединенных Штатов, а потом до Нью-­Йорка. И тут всё идеально сложилось для обеих сторон. Уже в процессе переговоров окончательно сформировалась концепция мероприятия и диапазон моего участия в проекте. Помимо мастер-­класса я прочитала лекцию о кириллице и разработала фирменный стиль для предстоящей выставки.

— Сколько времени понадобилось на подготовку?

— Мне позвонили в начале апреля и пригласили в гости. Провели персональную экскурсию в ООН, показали Генеральную ассамблею — самый известный зал, где выступают президенты и принимаются самые ответственные решения. Я была в зале Совета безопасности — попала на одно заседание, посвященное малым народам. Многие представители были в национальных костюмах. В библиотеке мне показали протоколы заседаний, сшитые в книги. Я спросила, обращается ли ­кто-нибудь к этим материалам. Оказалось, что это ценная база для лингвистов, которые исследуют официально-­деловой стиль. В книгах представлены протоколы заседаний, к примеру, середины ХХ века.

— А дальше?

Дина Ружа

— 2 июня открылась выставка. Мне нужно было оформить центральный баннер. Запрос был на русский стиль — другой вариант не рассматривался. И тогда я подумала, что взять за основу нужно древнерусский орнамент, который прежде всего и связан с оформлением книг. Я нашла образцы, которые относились к XIII веку — для него характерен тератологический стиль (стиль средневекового графического искусства, основанный на нагромождении чудовищно-­фантастических образов, звериных, зооморфных и антропоморфных мотивов. — Прим. ред.). Палитра орнаментов яркая, красочная, очень праздничная. Оформление книг того времени было особенно красивым, и я решила, что можно использовать именно эти образцы в качестве референсов.

— Сложности были?

— По технике исполнения и содержанию никаких сложностей не возникло, тем более что общую концепцию организаторы утвердили. А вот сроки для работы такого масштаба были весьма сжатыми. Главную иллюстрацию я нарисовала за три дня, а плакаты пришлось делать за сутки. Я почти не спала. В четыре утра отправила финальные файлы организаторам — у них свои временные ограничения. Нужно в определенный срок всё напечатать. В этом смысле было сложно, да. С другой стороны, поскольку время было ограничено, я решила объединить центральную иллюстрацию и информационные плакаты в единую фотографическую серию — и всё сложилось. В тот же день, 2 июня, я провела мастер-­класс.

— Как он проходил?

— Я предложила участникам написать их имена — сделать карандашный эскиз, показать, как могут выглядеть привычные буквы, если использовать, например, вязь или скоропись, попробовать интересные лигатуры. И процесс так всех увлек! По этим эскизам я каждому подписала карточки, уже с использованием моей авторской интерпретации вязи. Все были в восторге: сейчас же люди практически не пишут — а тут пером! Вообще ­что-то запредельное!

— А кто пришел на мастер-­класс? Было ли у них ­что-то общее?

— Все разного возраста, говорили и на русском, и на английском. Были взрослые с детьми — предполагаю, что это представители дипмиссий из других стран и наши соотечественники — сотрудники МИДа, их командируют на длительный срок.

— Но ведь карандашный эскиз даже одной буквы сложно сделать без подготовки, а тут целое имя!

— Я использовала простую методику, подготовила учебные материалы — алфавит, адаптированный, конечно, чтобы облегчить задачу. Показала варианты лигатур, как можно их связывать друг с другом и как выглядит имя, написанное вязью. Каждый участник унес с собой на память именную открытку, которую сделал сам. Потом я прочитала лекцию об истории кириллической каллиграфии. Она тоже проходила в рамках этого большого мероприятия в одном из конференц-­залов ООН. Лекцию транслировали по каналу внутренней связи. Я подготовила много визуального материала, чтобы людям было проще воспринимать то, что я говорю. Тема ­всё-таки сложная для неподготовленных слушателей. И я была приятно удивлена интересу к такому, в ­общем-то, узкому направлению в искусстве — все места были заняты. Люди слушали с большим интересом, задавали вопросы.

— Материал для лекции готовился с нуля?

— Эту лекцию я читала в разных вариантах в «Type Directors Club» — для американских шрифтовых дизайнеров. Здесь я, конечно, делала упор на специальную лексику, использовала термины, которые приняты в этой среде. Другую лекцию я подготовила для нью-йоркской гильдии каллиграфов «Society of Scribes». Её я тоже адаптировала, но уже для этой узкой аудитории. Лекцию в ООН я должна была «подстроить» под конкретных людей, чтобы им было интересно. И задача эта оказалась нетривиальной: на протяжении всего времени мне нужно было удерживать внимание слушателей, чтобы они (и это в нынешнее время буквально сверхзадача) не «сидели в телефонах».

— Получилось?

— Думаю, да!

— Такая лекция — почти сверхзадача! Так и было?

— Да! Мне хотелось показать, как жили люди Древней Руси, как они думали, как говорили… Я рассказывала про древнерусские почерки, про петровскую реформу… Интересно было проследить, как художники возвращались к изучению древнерусского письма, к истокам. Сначала это были копийные практики, позже появились интерпретации, переосмысления, зародилось новое современное искусство. Я показала малоизвестные работы Врубеля, Билибина. Мы их знаем совсем по другим сюжетам. Врубель был, ко всему прочему, художником-­оформителем — декорировал театральные постановки. Сохранились плакаты, оформленные им вязью. Интересно, как на рубеже XIX–XX веков народные мотивы находили отражение в творчестве этих и других художников.

— Билибин ведь тоже был театральным оформителем, иллюстратором. Круг его художественных интересов сложно представить без каллиграфии…

— Безусловно! Речь шла и о не столь известных художниках — представителе конструктивизма Соломоне Телингатере, например. Это уже искусство XX столетия, близкого к нам. И Сергей Чехонин совсем не на слуху — советский рисовальщик, живописец, театральный декоратор, художник декоративно-­прикладного искусства, тоже почти наш современник.

— А собственные работы вы показывали?

— Да, те, что находятся в Музее мировой каллиграфии: «Ковыль», «Молитва о Родине», «Гимн любви», «Символы Христа». Показала ролик 2018 года, снятый в Феодоровском соборе в рамках акции «Ночь музеев». Двенадцать каллиграфов в течение двенадцати часов творили, что называется, «в прямом эфире» — такой каллиграфический перформанс. Посетители увидели, как художники работают пером, широкой или остроконечной кистью. Каждый в своем ключе интерпретировал древнерусские мотивы — получились очень красивые, самобытные работы. В режиме реального времени можно было увидеть, как быстро или, наоборот, медленно идет работа. В лекции я обратила внимание зрителей на то, что, казалось бы, название почерка «скоропись» должно очевидным образом отражаться на быстроте, но к реальной скорости письма это не имеет отношения. В нашем вечно бегущем веке такие скорости кажутся по меньшей мере необычными. Популяризация каллиграфии дает возможность говорить не только в рамках самого искусства, а гораздо шире.

Алфавит становится короче…

— Что для вас именилось после переезда в Америку?

— Я бы скорее ответила на вопрос, что не изменилось. Переехав в США, мне не нужно было отказываться от своего прошлого, от культуры, в которой была воспитана. Мои каллиграфические работы, которые представлены на выставке в ООН, — это авторская интерпретация, переосмысление, если хотите, скорописи и вязи, а писала я их здесь, в Штатах. Именно здесь я чувствую свою ценность как представителя русской культуры и её художественной традиции. Этим, как ни удивительно, я и интересна американской аудитории. Поэтому рассматриваю творчество как миссию. Искусство уже само по себе миссионерство, это лучший проводник к пониманию другой страны, её культуры, традиций, моральных принципов. Именно об этом я рассказываю англоязычным слушателям, очень далеким от российских реалий.

— О чем спрашивали?

— О разном. К­ого-то интересовала практическая сторона: например, что делать, если допустил ошибку, или из чего делали пигмент для туши. Были вопросы и посложнее — например, зачем столько вариантов начертания одной буквы в так называемых азбуковниках, почему не сделать лаконичный образец всего алфавита и не копировать буквы из него.

— Хороший вопрос. И почему же?

— XVIII век — период расцвета кириллической каллиграфии, время, когда сосуществовали все четыре почерка: устав, полуустав, вязь и скоропись. Жизнь государства тоже достигла наивысшего расцвета, а значит, требовались «инструменты» для документации, светской переписки, оформления книг и т. д. Одним словом — госзаказ! И такая потребность Церкви и государства была в порядке вещей. Как известно, Сикстинскую капеллу Микеланджело не по вдохновению расписывал (смеется). Кроме того, это время появления больших мастеров своего дела. И здесь уже можно говорить об индивидуальном стиле, который писцы того времени реализовывали сполна.

— Имеется в виду авторский стиль?

— Да, именно! Традиция это позволяла. В частности, скоропись уже имела индивидуальные особенности автора. Графика самих букв предполагала множество начертаний, поэтому возможности самовыражения в этом смысле были неограниченны. Правда, позже Пётр всё упразднил…

— Цензура?

— Реформа! Но в ней была своя практическая задача. Графика букв стала настолько замысловатой, что это значительно усложняло обучение грамоте, чтение документов и прочее.

— И сам алфавит стал значительно меньше?

— Да, убрали буквы, которые в эпоху Древней Руси имели свое звучание и грамматическую ситуацию, а к тому времени уже просто дублировали один и тот же звук. Пётр принимал непосредственное участие в реформе алфавита. Сегодня эта должность называется «арт-директор».

— Как называлась профессия каллиграфа в то время?

— Скорее всего, это были писцы. Слово «каллиграф» появилось значительно позже.

— А как обстояло дело с узнаваемостью того или иного мастера? Этим вопросом вообще задавались или до нас дошли самые-­самые?

— Думаю, да, самые-­самые. Но даже в этом случае атрибутировать авторство очень сложно. В XVIII веке были мастера, имена которых дошли до наших дней, но в целом история почти такая же, как с иконописцами.

— Каллиграфия ­всё-таки довольно узкая область искусства, в ней есть специальная терминология. Как объяснить ­что-то неподготовленным людям за один урок?

— Я максимально упрощала текст, смещала акценты. Передо мной не стояла задача научить. Мне нужно было рассказать, заинтересовать. Показать, как был устроен быт людей той эпохи, оживить её через визуальную составляющую.

— Больше напоминает сказание, а не лекцию.

— Да, ­что-то в этом роде. Я примерно так и рассказывала: представьте, говорю, что вы живете в эпоху Петра I — если честно, я бы лично не хотела (смеется). И вот в один прекрасный день вам говорят, что алфавит, которым вы пользуетесь, — как бы это помягче… неправильный. Я, мол, царь, половину алфавита