МАНЕФА

На Рождественские праздники меня вновь взяли к Илье Пророку. На перекладных добрались до города Кадников, дальше пешком. 

Дорога кончается, и мы узкой, но накрепко протоптанной тропинкой направляемся к храму. День выдался морозный и солнечный. От искрящегося снега слепит глаза. Откуда-то из подсознания всплывают таинственные слова (и где это я их слышал?): «И одежды Его сделались белые, как снег, как на земле никакой белильщик не может выбелить». 

Ну да, это же из Евангелия. Там, где рассказывается о Преображении Господнем. Помню, это мне читала бабушка. Таинственный свет осиял тогда учеников Христовых. Вот такой же свет, наверное, и теперь слепит меня. Из глаз выкатываются крупные слезинки и тут же превращаются в ледяные хрусталики. 

До вечернего богослужения еще есть время, и нас зовут на чай в большой церковный дом. Через низкие, но широкие, обитые войлоком двери заходим в жарко натопленную избу. 

— Ну вот и Таисья приехала, да не одна, — слышим мы уже знакомый нам голос. Этих женщин я видел и в прошлый раз. 

В избе уже много народу. На столе пыхтит огромный двухведерный самовар, в тарелках лежат постные пироги с капустой и брусникой. В мисках — соленые огурцы и квашеная капуста, в чугунке — свежесваренная картошка в мундире. Нам уступают место за столом.

— Давай, Таисья, — говорят, — сама садись, да и хлопца с дороги корми. 

Читаем молитву и садимся за стол. Неспешно течет беседа, ведь многие из далеких деревень, не часто видятся, и надо успеть рассказать, как да чего. Вот кто-то помер, а у кого-то правнук родился. Вот где-то председателя колхоза сменили, наворовался, говорят, а у кого-то зять пьет. За вкусными пирогами узнаю, что где-то силоса не хватит до свежей травы, и что надои зимой поупали, и что в какую-то деревню волки по ночам приходят…

— Видать, к долгой да холодной зиме, — слышу голос с печи. — У нас как-то напогодь волки всех собак погрызли, — продолжает голос, — так зима морозная была, снег до Паски лежал.

Отворяются двери, и с клубами морозного воздуха в избу вваливается еще одна толпа прихожан из каких-то деревень. Быстро допиваем чай и уступаем место за столом следующей группе богомольцев. Вот под руки ведут невысокую бабушку, многие привстали.

— Манефу привели, — слышу шепот рядом стоящих. — Плоха, плоха стала…

Манефу учтиво проводят в соседнюю комнату и помогают снять стеганую фуфайку.

— Давай, давай чайку с дороги… 

— Ой, дайте отдышаться, — слышу как будто детский, но старческий голос Манефы, — погодите, еле дышу. 

Манефу усадили на стул, и она, будто рыба, вынутая из воды, долго и тяжело хватала ртом воздух, держась одной рукой за грудь. Я на широкой лавке поближе к окну внимательно рассматриваю усаживающихся за трапезу людей. 

Вновь звучит «Отче наш». Смотрю на Манефу: она, ухватившись двумя руками за стол, пытается удержать в молитве свое согбенное тело. Ее внимательный взгляд устремлен к образу Спасителя, перед которым теплится лампада. 

— Истовая молитвенница, — слышу голос бабушки Таисии, подсевшей рядом со мной. Вот что поведала мне бабушка про Манефу:

В 30-е безбожные годы 20-го столетия Манефа, как и подобало в те времена, трудилась в колхозе. Но одновременно несла послушание ночного сторожа в храме, на ней был и церковный склад, где хранились свечи и прочая утварь. Местная советская власть уже неоднократно предпринимала попытки закрыть храм, но всякий раз народ становился на его защиту.

Какой-то осенней ночью к храму подъехал грузовик, и из него вывалились пьяные комиссары. Что-то отмечали, а вино закончилось — кто-то и предложил, мол, давай в церкву, там у них в амбарах вино всегда есть. Вот и приехали с требованием открыть храм, дабы реквизировать винные запасы, так необходимые советской власти. Их встретила Манефа и наотрез отказалась отдать им ключи от храма. Никакие угрозы и махание револьвером не смогли сломить женщину. Попытки взломать кованые церковные двери и решетки тоже не увенчались успехом. Матерные слова и гарь забуксовавшего в грязи грузовика еще долго стояли в воздухе, уехали ни с чем, но обещали вернуться. 

И вернулись. На следующую ночь, особым постановлением какого-то там местного губчека, за контрреволюционную деятельность Манефа была арестована. Этот же грузовик увез крестящуюся на храм женщину.

Вернулась Манефа с лесоповалов уже после войны, согбенная и больная. Облупившейся штукатуркой, разбитыми колоколами и выбитыми стеклами встретил ее пятиглавый храм Ильи Пророка. Храм не разрушили и не осквернили, может, не успели до войны, а может, Илья Пророк уберег. Может, гнева Божия убоялись, ведь слышали, как в соседней волости, в Егорьевском, на Пасху при большом стечении народа на церковную крышу залез гармонист да и давай плясать, напевая бранные частушки, однако поскользнулся да и разбился, упав с высокой церковной крыши. А может, молитвы Манефы с лесоповала не дали закрыть храм.

А вот и благовест. Это Николка-слепой ко всенощной звонит. По хрустящему снегу идем в храм, уже стемнело, и на небе засияли звезды. Может быть, среди них есть и та, что светила мудрецам, указывая путь к яслям родившегося на земле Спасителя. 

После некоторого перерыва со сном на колючих, набитых сеном матрацах нас ждала еще и ночная Литургия. Бабушка Таисия помогала в церковной лавке, принимала записки и раздавала свечи. 

На вот, помогай, свечи разбери, — бабушка протягивает мне большую пачку слипшихся друг с другом свечей с сороковым номером на упаковке. 

— Бабу, а где этот ключ от церкви, что Манефа не отдала? — спрашиваю я у бабушки, разматывая упаковку со свечами.

— Да вот он - на, посмотри. 

Из отдельного ящика бережно вынимаю огромный кованый ключ с витиеватой ковкой, отполированной руками и замочной скважиной. Так вот он какой, ключ, который так и не смогли заполучить безбожные большевики. 

Народу в храме много, уже за полночь. Потираю кулаками глаза, хочется спать.

— Погоди, вот пропоют «Рождество Твое Христе Боже наш», да и поди на свой сундук, поспи, — шепчет мне на ухо бабушка, — к «Отче наш» разбужу. 

Под радостное старушечье многоголосье батюшка открывает Царские врата, запели «Рождество Твое…» ну вот, значит, родился Христос, значит, все будет хорошо — и я потихоньку, протискиваясь меж людей в храме, направляюсь к своему сундуку. Нигде и никогда мне не спалось так сладко, как в эту Рождественскую ночь, на этом большом кованом церковном сундуке, устланном сверху домоткаными разноцветными половиками. 

И ДАМ ТЕБЕ КЛЮЧИ ОТ ЦАРСТВА НЕБЕСНОГО… 

Большой деревенский дом, где жили бабушка с дедушкой и куда меня привозили на все каникулы, делился на несколько частей. Огромная русская печь находилась в центре избы, все было устроено так, что в каждой из комнат можно было погреться у побеленных известью теплых печных стен. По дороге на кухню можно было запнуться о кольцо большой крышки, расположенной в полу и ведущей в таинственный подпол. В зимнее время в этом подполе хранились картошка и овощи, там зимовали куры и пчелы в своих домиках-ульях, накрытых, видимо, для тепла, домотканым холстом. Там жила квашеная капуста, моченая брусника и засоленные на зиму рыжики и грузди. В отдельном помещении стояли большие кованые сундуки, некоторые из них были расписаны незамысловатыми, но яркими рисунками. В подпол меня брали редко, да и то если сам напрошусь. 

— А что в этих сундуках лежит? — спрашиваю у бабушки, спустившись вместе с ней в подпол.

— Да золото лежит. — Золото? — спрашиваю с удивлением. — И откуда это у вас столько золота? 

— Да полно тебе, — улыбается бабушка, — приданое мое там лежит, сарафаны да рубахи, мама моя шила. Там и платье свадебное сложено, в нем еще бабушка моя венчалась. Во как. 

— А покажи платье, — пристаю к бабушке. — Да недосуг сейчас, после как-нибудь покажу, сама в этот сундук уже лет десять как не заглядывала. 

Выйдя из избы, попадаешь в большой и длинный коридор, который упирался в чулан, он разделял дом на две части. В чулане, в большом ларе, хранили муку. За коридором начиналась уже неотапливаемая часть дома — сени. Там, в сенях, зимовала медогонка и всякие пчелиные принадлежности. Еще там лежало душистое сено для прокорма коровы и овец, которых всегда держали в скотном дворе. Самая таинственная часть сеновала — амбар, он был спрятан за висящими березовыми банными вениками, заготовленными на весь год. Невысокая его дверь с кованым замысловатым замком всегда была закрыта, а кованый узорчатый огромный ключ был спрятан, возможно, от меня. В амбар ходить я боялся: туда не был проведен электрический свет, и лишь одно узкое окошечко освещало помещение, да и то лишь в дневное время. Содержимое амбара мне было почти известно. Там лежал дедушкин инструмент, какие-то старинные вещи, от металлических бидонов пахло керосином, на полках стояли древние керосиновые лампы с вытянутыми, как свечи, стеклянными колпаками. В глиняных горшках, закрытых деревянной крышкой, хранился деготь. Им смазывали колеса у телеги, а еще дегтем иногда дедушка намазывал свою больную, простреленную на войне руку. Она болела, как он говорил, на погоду. В отдельном месте амбара, замотанный половиками, стоял самогонный аппарат, а на полках, в больших, плоских, накрепко закрытых пробками с двуглавыми орлами бутылях стоял самогон. Его прятали, потому что гнать самогон было нельзя. Но и без него было никак. На самогоне делали настои корня калгана и прополиса для лечения от простуд и других болезней, им делали компрессы во время хвори. Иногда, в дни каких-то праздников, его выставляли на стол. В амбаре было много и других любопытных вещей, назначение которых я не знал, проникал я туда только вслед за дедушкой.

Длинными зимними вечерами все устраивались поближе к печи. Бабушка сидела с прялкой, дедушка штопал протоптанные подошвы валенок. Перед большой иконой горела лампада. На подтопке небольшой печи, которую топили в сильные морозы, стоял накрытый узорчатой салфеткой, до блеска начищенный пузатый самовар. Он напоминал мне старого генерала, вся грудь которого была в орденах. Несомненно, он гордился теми оттисками с двуглавыми орлами, которыми была у