Линии судеб и жизней человеческих
Первые годы
Родившийся 29 апреля (11 мая) 1899 года в Туле Константин Эдуардович Керн жил с раннего детства в Петербурге — вместе с родителями, сестрами Екатериной и Анной и пропавшим во время смуты в Грузии братом Михаилом. В 1916 году он окончил гимназические классы Императорского Александровского (бывшего Царскосельского) лицея. После февраля 1917 года начал учиться на юридическом факультете Московского университета и служил в Главном топливном комитете. Выбор дальнейшего поведения Константина определило получение удостоверения от 26 июля 1919 года о состоявшемся призыве его в Красную армию с оставлением на прежнем месте службы.
Навязанное красноармейство он заменил молниеносным отъездом в Крым, где прослужил в ординарческом батальоне Русской армии П. Н. Врангеля вплоть до общей эвакуации в Константинополь. Оттуда он почти сразу перебрался в Белград к сестре Екатерине и её супругу профессору-агроному А. И. Стебуту — самым любимым и близким ему на всю жизнь людям. Здесь он окончил в ускоренном темпе юридический (14 марта 1921 – 17 февраля 1923 года) и богословский (1923 – 30 июня 1925 года) факультеты Белградского университета, причем в течение трех учебных лет он был помощником инспектора семинарии и получил направление служить в Духовной семинарии города Битоль в Македонии. Привычка даже в тяжелых обстоятельствах жить, не теряя ни минуты, определила весь дальнейший его путь.
В Палестине
Первые мысли о возможности выбора пути монашеского встречаются, кажется, в его переписке с крымским сослуживцем Николаем Корюком, умершим вскоре в Чехословакии. Но окончательным основанием для такого решения послужило, судя по сохранившимся свидетельствам, неудачное сватовство к Софье Михайловне Зерновой, со временем заслужившей репутацию успешной «поставщицы кадров» для зарубежного русского монашества. Собственно в монастырях будущий архимандрит почти не живет, если не считать краткого пребывания в Мильковском монастыре Браничевской епархии, руководимом прославившимся строгостью жизни архимандритом Амвросием (Кургановым), постригшим Константина в монашество 2 апреля 1927 года. 4/17 апреля его поставляют во иеродиакона, 8/21 апреля митрополит Антоний (Храповицкий) поставил его во иеромонаха. А уже 22 июня (5 июля) 1928 года, без всякого опыта административной церковной работы, он был назначен на одну из самых значительных должностей в Русской Церкви — начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме.
Согласиться на это его вынудил митрополит Антоний, возжелавший именно 29-летнего импозантного красавца отца Киприана, свободно владевшего немецким, английским, французским, сербским и новогреческим языками, направить в «самое дорогое для нас место на всей земле — священный Иерусалим, который для нас дороже всей России». Здесь молодой архимандрит близко знакомится с Наблюдающим за делами Миссии (в 1925–1936 годах) — прежним Кишиневским архиепископом и будущим первоиерархом РПЦЗ Анастасием (Грибановским), сразу увлекается личностью фактического созидателя Русской Палестины архимандрита Антонина (Капустина) начинает писать очерк, до сего дня остающийся единственным заметным исследованием его необыкновенной судьбы. Но тяжкие хозяйственные заботы и необходимость во всем согласовывать свои действия с архиепископом Анастасием побуждают отца Киприана оставить Британскую Палестину. Вместе с ним в Европу перемещается и часть архива отца Антонина. С момента назначения в Иерусалим и до начала новой мировой войны отец Киприан ведет дневниковые записи, фрагмент которых уже дважды публиковался.
Любимая Сербия
Предложенному подданству Британской империи, открывавшему путь в половину земного шара, отец Киприан предпочел нежно любимую Сербию, куда возвращается уже подданным монарха Югославянского и клириком Сербской Церкви, в связи с чем определенно обозначает свою национальную и церковно-общественную позицию в письме владыке Анастасию 5/18 марта 1931 года: «Переходя в подданство сербское, Вы не меняете ни веру, ни национальность, ни родные обычаи, ничего для Вас священного. Для всякого православного (а лично мне, как монаху, в особенности) подданство не должно иметь ничего сакрального, мистического, того, что подданству навязали: учебник государ. [ственного] права, римско-правовое мировоззрение, чуждый нам германо-романский феодализм. Идея государства и принцип подданства с точки зрения истинного, чистого, т. е. православного христианства — суть идолы, иные бози, к[ото]рым запрещено кланяться. Это фикция — такая же, как и мундир, его честь, как флаг, герб, сословный аристократизм (в отличие от настоящего аристократизма духа, присущего всякому духовно культурному существу, независимо от того, в какую дворянскую книгу он записан)». Слова эти вполне подходили и к самому их автору… Родившийся в самой обыкновенной семье (Глафира Дамиановна Тимофеевская была дочерью купца, Эдуард Эдуардович Керн — сыном немецких мещан), он пользовался славой утонченного и надменного аристократа-интеллектуала, хотя к дворянскому достоинству сопричислен был лишь как сын своего отца, директора Лесного института, ставшего статским советником… Родители отца Киприана дожили до 1937 года, могила их на Никольском кладбище Лавры уцелела.
В 1931–1936 годах он преподает в Духовной семинарии в Битоле: постоянно — апологетику и греческий язык, временно — литургику, церковное право и Священное Писание Нового Завета, здесь увлекается переводами святителя Григория Паламы и еще долгие годы отделывает и совершенствует их для напечатания, до сих пор не осуществленного: «… еще в Македонии, в бытность мою преподавателем и инспектором сербской дух.[овной] семинарии, я, сначала шутя и ради убиения времени, а потом серьезно и с увлечением начал переводить с греческого произведения св. Григория Паламы, знаменитого византийского мистика XIV в. Тут в Париже с год тому назад я закончил перевод всего, что напечатано у аббата Migne», — сообщал отец Киприан И. А. Бунину 20 декабря 1944 года
Блаженная свобода церковного бытия
В 1936-м он покидает Церковь Сербскую и переселяется в Париж, приняв приглашение экзарха Вселенского патриарха митрополита Евлогия (Георгиевского) занять кафедру литургики, а затем и патрологии (в 1941-м), служит настоятелем парижской Покровской церкви (в 1936–1939), а после, ровно два десятилетия, — настоятелем храма святых Константина и Елены в усадьбе Трубецких в парижском пригороде Кламар, ценя его необыкновенно за отсутствие постоянного прихода и сопутствующих тягот… Сюда он по полдня добирается пешком с Сергиевского подворья в нелегкие военные годы. Здесь складывается малочисленный кружок тонких ценителей изысканного интеллектуального общения.
Вне политики
Архимандрит Киприан определенно не принадлежал к числу русских обитателей Парижа, приветствовавших советские успехи во Второй мировой войне, но, происходя из вполне двуязычной русско-немецкой семьи, не был и сторонником победы германской (в отличие от другой жертвы бессердечия С. М. Зерновой — князя Димитрия Шаховского, уже в 1950 году ставшего епископом Сан-Францисским и пережившего о. Киприана на три десятилетия). Для британской палестинской администрации он оставался в первую очередь русским аристократом, с которым не зазорно иметь дело, для германской администрации парижской — ученым арийцем, обитателем русского Сергиевского подворья, расположившегося в выкупленной усадьбе бывшего немецкого приюта, основанного почти святым немецким пастором Фридрихом фон Бодельшвингом-старшим, но как-то удерживался вне политического бытования своего времени, оставаясь выраженным противником большевизма и в действиях своих руководствуясь в первую очередь соображениями церковной пользы. Вероятно, этим в значительной степени определялось и его неодобрительное отношение к любого вида «возвращенчеству»…
Не жаловал отец Киприан и запоздалых французских патриотов, вылезших из своих углов и от души гонявшихся за совсем уж не опасными воображаемыми врагами после освобождения Парижа. Именно от их нашествия довелось ему безуспешно оборонять алтарь храма подворья после оставления Парижа германцами.
Нет ни эллина, ни иудея
Выраженное митрополитом Евлогием желание покинуть юрисдикцию Вселенского патриарха завершилось 29 августа 1945 года его воссоединением с Московским Патриархатом с последующим назначением его 7 сентября 1945 года экзархом патриарха Алексия (Симанского). Отец Киприан расценил это как трагедию подлинную и постыдную: «…и вот по личному желанию м. Евлогия, безо всякого согласия с большинством пастырей, без хотя бы какой-нибудь инсценировки той пресловутой соборности, о которой мы все говорим, которой мы хотим побеждать римо-католиков и для чего-то постоянно тревожим память Хомякова и др., по личному, стало быть, желанию Митрополита мы отданы были в распоряжение Москвы. Правда, Вселенский Престол не высказал еще своего решения и не дал нам еще пока отпускной грамоты, но тем не менее, как Вы знаете, приехавший из Москвы прелат сумел убедить Митрополита, а нас всех просто отдали. Митрополит, после двух пастырских собраний, на которых он слышал голоса многих пастырей, не сочувствующих присоединению, единолично или, вернее, в согласии с немногими пошел на подчинение Москве. Правда, имя Вселенского Патриарха мы возносим, и Митрополита поминаем как Экзарха Кон[стантино] поля, а не Москвы, но всё же событие имело место и, увы, всё блестящее прошлое