Край родной, поля как святцы
Статья петербургского церковного историка Александра Константиновича Галкина впервые опубликована в журнале «Вода живая» № 9 за 2008 год (к 30-летию кончины митрополита Никодима). Данная публикация дополнена автором.
Новые имена
До лета 1941 года основным фронтом в СССР являлся антирелигиозный. Шла всеобщая мобилизация населения в «Союз воинствующих безбожников», перевыполнялись планы по открытию антирелигиозных музеев, а для последних действующих храмов (в большинстве областей Союза их совсем не осталось!) был уже включен «обратный отсчет времени». Положение резко изменилось 22 июня, в день Всех святых, в земле Российской просиявших. Говорят, что для нескольких храмов Москвы, включая кафедральный Богоявленский собор, что в Елохове, Литургия, совершенная в то воскресенье, должна была стать последней. Но в понедельник 23-го за ключами от этих храмов никто не пришел. «Все ушли на фронт» — уже не выдуманный, а более чем реальный.
Уцелела действующая церковь и в Рязани. Посвященная иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радость», она находилась на городском кладбище. В четвертый день войны, 25 / 12 июня, церковь справляла храмовый праздник одного из боковых приделов — Онуфриевского. Никто уже не скажет, был ли за этой службой 11-летний Боря Ротов — будущий митрополит Никодим, но именно здесь, в рязанском Скорбященском храме, произошло его воцерковление в суровые военные годы. К осени 1942 года Московская Патриархия получила возможность назначить в Рязань епископа, правда, без расширения сети действующих храмов. (В этом и заключалось «возрождение религии» по-советски после террора 1937–38 годов. По количеству епископов Русская Православная Церковь к концу 1940-х годов стала крупнейшей в мире. Соответствующей цифрой и козыряли на всех уровнях. В то же время некоторые епархии Российской Федерации не насчитывали и двух десятков приходов — что составляло большую «церковно-государственную» тайну).
Рязанский архиепископ Алексий (Сергеев) готов был сузить и без того тесные рамки «советского законодательства о культах». Раз оно запрещает лицам до 18 лет соприкасаться с религией — значит, не место советскому школьнику в алтаре храма, а то и в самом храме. И Боре Ротову приходилось прятаться от архиерея в толпе богомольцев. Но в 1944 году архиепископ Алексий «пошел на повышение», а в Рязань перевели епископа Димитрия (Градусова). Он и стал надежным наставником для 15-летнего Бори Ротова. Через 5 лет иеромонах Никодим уже будет служить под омофором архиепископа Димитрия в Ярославской епархии. В Рязани же в 1944–1946 годах Борис был его иподиаконом и заслужил самое сердечное расположение. «Да что мой, — писал ему владыка в феврале 1947 года, при отъезде из Рязани в Ярославль, — и всех других отзывы о тебе были самые лучшие».
Архиепископ Димитрий имел далеко не рядовую биографию: во священника его рукополагал сам Патриарх Тихон. Ранее, еще как мирянин, он участвовал в работе Поместного Собора 1917–1918 годов. Настоятелем Скорбященской церкви Рязани в 1944–1946 годах был еще один член Собора — протоиерей Николай Концевич. Поместный Собор 1917–1918 годов совершил канонизацию святителей Софрония Иркутского и Иосифа Астраханского, а также восстановил празднование Всем святым, в земле Российской просиявшим. Чуть раньше, летом 1916 года, был канонизирован святитель Иоанн Тобольский, но службу ему составили только через 30 лет, в 1946 году. Её автор, архиепископ Новосибирский Варфоломей (Городцев), как и архиепископ Димитрий, был призван к епископскому служению в годы войны. Узнать об этих канонизациях, последних тогда в Русской Церкви, и познакомиться с последними образцами русской церковной гимнографии Борис Ротов мог еще школьником, в Рязани. Сразу после войны Московская Патриархия получила возможность издать службу святителю Иоанну Тобольскому и службу Всем святым, в земле Российской просиявшим, хотя и очень малым тиражом. Тогда же верующим Рязани посчастливилось зарегистрировать вторую приходскую общину и получить в «бесплатное пользование» опустошенный внутри, но просторный и прекрасный снаружи собор во имя первых русских святых — князей-страстотерпцев Бориса и Глеба. В 1947 году вновь освященный собор впервые после 12-летнего «вынужденного перерыва» справлял свой престольный праздник — в тот год Борис Ротов был вдвойне именинником.
В Ярославской епархии иеромонаху Никодиму довелось служить в разных местах: и в Переяславле, и в Угличе, и в самом Ярославле. Всюду он впитывал сведения о чтимых святых и очень скоро помнил наизусть уже все святцы. Но в тот период жизни ему и в голову не могла прийти мысль о том, что ему самому предстоит пополнить месяцеслов новыми именами, осуществив тем самым подлинный прорыв в будущее.
Праведная Тавифа
В связи со службой на приходе отец Никодим учился в семинарии, а затем в Академии на заочном секторе — в Ленинграде. (Рекомендация для поступления на стационар в Московскую духовную семинарию, которую архиепископ Димитрий дал ему летом 1950 года, осталась невостребованной. Впрочем, такому абитуриенту могли и отказать в приеме как «слишком умному».) До весны 1975 года в Ленинграде, на левом берегу Невы, несколько ниже Лавры, еще возвышался остов громадного храма во имя святых Бориса и Глеба, закрытого в 1934 году. В начале ХХ века при нем был создан дамский благотворительный кружок, вверенный небесному покровительству святой Тавифы. В 1914 году подобный кружок возник при отделении братства трезвости на Большой Охте. Известно, что там имелась икона святой Тавифы, и 28 декабря 1914 года молебствие перед ней служил будущий священномученик митрополит Петроградский Вениамин (в то время епископ Гдовский). Имя одной из учениц апостола Петра, воскрешенной им, получило широкую известность в России и, в частности, в Санкт-Петербурге, после того как в 1894 году на Святой земле, в Яффе, была освящена русская церковь во имя святого Петра и святой праведной Тавифы. Старые прихожанки Борисоглебского храма с открытием в 1946 году Академического храма устремились в него как в свой приходской (лаврский Троицкий собор был открыт только в 1957 году). От них отец Никодим мог не раз слышать имя святой Тавифы — не как отвлеченного библейского персонажа, а как ближайшей помощницы и заступницы.
В начале 1956 года иеромонах Никодим получил назначение в Иерусалим, членом Русской духовной миссии, а в 1957 году стал её начальником в сане архимандрита. Вскоре, 27 декабря 1957 года, вышло постановление Священного Синода: «Включить в месяцеслов Русской Православной Церкви имя праведной Тавифы и поручить Начальнику Миссии Русской Православной Церкви в Иерусалиме Архимандриту Никодиму составить проект службы в честь праведной Тавифы». В свете изложенного выше необходимость (повторно?) включать в месяцеслов святую вызывает удивление. Само же поручение дало обильные всходы: из-под пера владыки Никодима вышла не одна служба.
Память святой Тавифы праздновалась в Яффе дважды в год — в Неделю о расслабленном и 25 октября (старый стиль). Русская Православная Церковь, по крайней мере с 1942–1943 года, отмечала последнюю дату совсем по другому календарю. «Двадцать пятое, первый день» (Маяковский) насаждался в массовом сознании как «начало новой эры», и к 30-й, 40-й, 50-й, 60-й, 70-й годовщинам Великой Октябрьской социалистической революции были приурочены не только призывы ЦК КПСС, но и велеречивые Послания Патриархов Московских и всея Руси. «Великий октябрь», среди прочего, объявил церковную благотворительность уголовно наказуемым преступлением (декрет от 23 января 1918 года, «углубленный» инструкцией 1929 года). В 1959–1964 годах гонения на религию развернулись под флагом борьбы за торжество «советского законодательства о культах», якобы злостно нарушаемого «церковниками». И в это время создается служба святой, которая «была исполнена добрых дел и творила много милостынь» (Деян. 9, 36). Воздавая «кесарю кесарево», Московская Патриархия в лице митрополита Никодима нашла возможность воздать и Божие Богу.
Служба святой праведной Тавифе составлялась около пяти лет; за это время её автор стал архиепископом Ярославским и Ростовским. По указанию митрополита Ленинградского и Ладожского Пимена (Извекова) в 1962 году проект службы просмотрел профессор Ленинградской духовной академии Н. Д. Успенский. «Отмеченные проф. Н. Д. Успенским опечатки и замечания автором службы учтены и исправлены» (ЖМП. 1963. № 2). К употреблению за богослужениями она была благословлена Определением Священного Синода от 23 января 1963 года и сразу же опубликована в «Журнале Московской Патриархии».
Стихиры и канон службы, созданной архиепископом Никодимом, составляют краегранесие (акростих): «Памяти и востанию твоему, Тавифо, поем вси». Её песнопения прославляют Бога как избавителя человека от смерти (почти прямо в противовес апологии революции 1917 года, якобы освободившей людей труда от порабощения и угнетения) и многократно напоминают возвещенный Христом путь ко спасению: «иже хощет спастися, да будет милостив» (что менее всего согласуется с идеей классовой борьбы). Отдельные песнопения службы звучат как настоящее пособие по церковной благотворительности: «… напитала еси алчущия хлебом, утолила еси жажду требующих, пребыла еси сирым и вдовицам утешение, больным и безкровным прибежище была еси, научи и нас подражатели тебе быти».
Праведный Иоанн Русский
За полгода до утверждения службы святой Тавифе, 19 июля 1962 года, на заседании Священного Синода его постоянный член архиепископ Ярославский Никодим представил доклад «о необходимости канонизации в Русской Православной Церкви святого преподобного Иоанна Русского, исповедника», ввиду того, что «наш соотечественник <…> канонизирован Константинопольской и Элладской Церквами». Канонизационный акт получил оформление в виде особого «Деяния Священного Синода» от того же числа. Это была первая в России канонизация после 1918 года. На греческом языке служба святому Иоанну Русскому имелась уже давно — митрополит Никодим взялся за составление оригинального русского текста, избрав в качестве краегранесия молитву: «Блаженне Иоанне исповедниче, приими соотечественника дар и похвалу сию». Представленная им служба была синодально одобрена 7 октября 1967 года и опубликована в ноябрьском номере «Журнала Московской Патриархии» — непосредственно к 50-летию «великого октября».
Житие святого Иоанна Русского повествует о православном мирянине (солдате армии Петра Великого, взятом в плен турками), оказавшемся в антихристианском окружении. Канонизировать военнопленного в СССР, где сотни тысяч красноармейцев, попавших в плен на советско-германском фронте, после победы над Германией были объявлены изменниками Родины и получили тюремные и лагерные сроки, уже было вызовом режиму. Но и чисто церковная сторона подвига святого Иоанна, который «не устрашился еси мучителей дерзосте» — его «вера адамантова», повиновение Богу «паче, нежели человеком», — никак не могли быть примером для воспитания «строителя коммунизма». Любой христианин в СССР жил в условиях правовых, административных, экономических и прочих ущемлений религии, и ему не мог не быть близок святой Иоанн: «плененный сущь, свободу еже во Христе явил еси». Не потому ли тропарь святому Иоанну Русскому, исповеднику, звучит призывом к христианскому единству перед лицом государственного безбожия: «На небеси предстоя Святей Троице… о нас, сущих на земле, возносиши молитвы к Создателю всех и Спасу, да подаст мир всему миру, Церквам на земле благостояние и соединение всех, чтущих сына Божия во плоти пришедша, во святем Теле Христа Иисуса, иже есть Церковь Бога Живаго, во спасение рода человеческаго».
Равноапостольный святитель Николай Японский
