Хоспис: приют для отправляющегося в последнее странствие. Сирия, Рим, Франция, Англия, Россия

В этом слове нет никакого намека на предсмертные страдания: это производное от другого, более древнего, латинского слова «hospes», означающего одновременно и гостя-странника, и гостеприимного хозяина. Какова история этой «последней гостиницы», как хоспис стал таким, каким мы его знаем сейчас?

Во второй половине IV века от Рождества Христова знатная римская патрицианка и бесстрашная путешественница Фабиола открыла в Риме свой приют для обездоленных больных, «отбросов общества», о которых некому было позаботиться, и участь которых была — умереть, подобно бездомным собакам, на улице, без дружеского слова и глотка воды. В доме христианки Фабиолы за ними ухаживали сама матрона и ее подруги-единомышленницы. Кто-то и выздоравливал от их любви и заботы, а тот, чья болезнь оказывалась неизлечима, уходил в последний путь, окруженный теплой заботой и трогательной любовью. Идею устроить такой «странноприимный дом», где чужих бродяг, покрытых гнойными язвами, принимали как дорогих гостей, Фабиола привезла из дальних стран: в Сирии ее потряс обычай местных христиан ясно и просто исполнять заповедь Христову — накормить голодного и утолить жажду страждущего, навестить больного и заключенного, дать одежду нищему и приютить странника. Фабиола не понимала арамейского языка, на котором говорили сирийские христиане, но она сразу поняла, что так звучит язык Евангелия Христова. Молодая патрицианка, духовная дочь блж. Иеронима Стридонского, с которым она познакомилась в одном из своих путешествий-паломничеств на Святую Землю, не постыдилась учиться деятельному христианству у варваров — и в Риме появился предшественник всех хосписов, госпиталей и больниц Европы. Приют для нуждающихся, расположенный в наследственном имении матроны Фабиолы, был вдохновлен бедными и гостеприимными хижинами людей, говоривших на арамейском, как и сам Иисус Христос.


Жан-Жак Эннер написал идеализированный портрет патрицианки Фабиолы в 1885 году. В 1912 году оригинал картины был утрачен. Но ее многажды за последние сто лет копировали художники всего мира, — каждый на свой манер. В 2009 году французский художник Франсис Алюс подготовил выездную экспозицию, в которую вошли около трехсот таких копий.

«Как странник бережет цветок далекой стороны…» — это о пилигримах, средневековых странниках, предпринявших долгий и трудный пусть в Иерусалим, ко Гробу Господню, и хранящих на груди «крин сельный», как память о родине Иисуса. Посреди опасностей и трудностей этого пути, из которого многие и не возвращались домой, не выдержав лишений, светил гостеприимный огонь очага «хосписа» или «хоспиталя» — здесь давали кров и пищу изнемогшим, больным или истощенным паломникам, здесь лечили их, заболевших в пути, вдалеке от дома и родных, здесь провожали в Небесный Иерусалим тех, кому Бог судил предстать перед Ним в пути на Святую землю или назад. Вспомним святую Евфросинию Полоцкую — она умерла в Иерусалиме, предприняв в старости паломничество ко Гробу Господню в 1173 году. Паломничество тогда было не туризмом, а подвигом всей жизни, стремлением «в горняя».

Хотя паломники шли на Святую землю и до Крестовых походов, с конца XI века число таких «хосписов-хоспиталей» возросло — крестоносцы подошли к этому вопросу очень серьезно и организованно, как и подобает людям военным. Они открыли хосписы для паломников, но в них не отказывали и местным жителям, просившим о помощи и лечении.

В начале XIV века рыцари Ордена святого Иоанна Иерусалимского, больше известные как госпитальеры, открыли на острове Родос знаменитый хоспис для паломников в Святую землю — для того чтобы дать приют и отдых здравым, и, самое главное, помочь заболевшим в пути. «Хоспис», как и «хоспиталь», в то время совершенно не связывался с «предсмертным уходом» — хоспис эпохи крестоносцев был гостиницей, где лечат. Такие гостиницы издревле существовали на Востоке — вспомним притчу о милосердном самарянине, который привез спасенного им путника в гостиницу и заплатил хозяину за его лечение. Пример самарянина из Христовой притчи вдохновлял тех, кто давал приют путникам «из Иерусалима в Иерихон» — ведь Церковь видела в арамейском чужаке-самарянине Самого Господа Иисуса.

Средневековье было периодом расцвета этих хосписов и хоспиталей (по сути, они не отличались друг от друга и не были похожи на привычные нам больницы или госпитали с утренними обходами врачей, обследованием, диагностикой, процедурами, анализами и операциями). Хосписы и госпитали существовали при соборах, при монастырях, как мужских, так и женских, и, конечно, на великом паломническом пути в Святую землю. Среди них были и описанные выше приюты для паломников, и приюты для больных и бедных, и приюты для чужестранцев, оказавшихся оторванными по той или иной причине от дома (hotel и hospice — однокоренные слова!).
Но закончилось Средневековье, а вместе с ним — период расцвета рыцарских орденов, содержащих хосписы и «хоспитали». До XIX века хосписы были в глубоком упадке. Их возрождение началось во Франции.

Глубоко верующая христианка Жанна Гарнье, совсем молодая женщина, к 24 годам овдовевшая и потерявшая двух детей, после периода безысходного отчаяния находит утешение в служении Христу Страждущему в предсмертных крестных голгофских страданиях. В 1842 она открывает в своем доме в городе Лион приют для смертельно больных, умирающих женщин, и делит с ними последние часы их жизни, облегчая их страдания. «Я был болен, и вы посетили Меня» (Мф. 25,36) — эта евангельская фраза, сказанная Христом в беседе с учениками о Суде Божием после Второго Пришествия и незадолго до Его Распятия, была написана на фасаде дома Жанны Гарнье. Она назвала свой приют «Голгофа», но служителями Креста и Гроба Господня стали не мужчины, а женщины, не рыцари, а дамы. Так они и назывались, женщины, подобно подругам Фабиолы когда-то, присоединившиеся к Жанне, — «Дамы ордена Голгофы». Они не были монахинями, хотя все и давали обеты целомудрия и нестяжания — так же, как и рыцари, защищавшие Гроб Господень.


Хоспис «Дам Голгофы». Приют святой Моники. Конец XIX века.

Жанна хотела, чтобы в приюте «Голгофа» была атмосфера «уважительной близости, молитвы и спокойствия перед лицом смерти». Через год после открытия хосписа Жанна умерла, написав незадолго до смерти: «я основала этот приют, вложив 50 франков, — а Божий Промысл закончит начатое». И ее дело продолжили многие: вдохновленная примером Жанны француженка Аурелия Жуссе в 1843 году основала второй приют «Голгофа» в Париже, потом «Дамы Голгофы» отправились в другие города Франции — Руан, Марсель, Бордо, Сен-Этьен, потом — Брюссель, а в 1899 году — за океан, в Нью-Йорк. Современная паллиативная помощь умирающим во многом основана на принципах, заложенных «Дамами Голгофы», а «Розовая дама» из прекрасной и трогательной повести Эрика-Эммануила Шмитта о смертельно больном ребенке — одна из современных наследниц этого имени.

В начале XX века в Великобритании (Лондон), США (Нью-Йорк) и даже в Австралии (Аделаида и Сидней), стали открываться хосписы, основанные различными подвижницами католической и англиканской церквей. Надо отметить, что больше всего в этих хосписах было умирающих от туберкулеза, неизлечимого в те годы заболевания, хотя, конечно, были и онкологические больные. Количество коек было небольшим по нашим меркам — от 8 до 35 или около этого.

Фрэнсис Дэвидсон, дочь верующих и состоятельных шотландских родителей из Абердина, в 1885 году основала первый «дом для умирающих» в Лондоне. Там же она познакомилась с англиканским священником, Уильямом Пеннфезером, основавшего общину женщин-диаконис, посвятивших себя заботе о жителях трущоб Ист-Энда. Совместными усилиями они устроили «дом умиротворения» для умирающих от туберкулеза бедняков.
Роза Хоторн, обеспеченная и благополучная в прошлом женщина, похоронив ребенка и близкую подругу, стала монахиней доминиканского ордена, «матерью Альфонсой», и основала «Дом святой Розы для неизлечимых больных» в Нижнем Манхеттене. Она и ее сподвижницы называли себя «Служительницы облегчения страданий при неизлечимом раке».

Совершенно независимо от Жанны идея служения умирающим родилась у ирландской монахини Марии Эйкенхед. Став монахиней католического женского ордена «Сестры милосердия» (или «Серые сестры»), первого из орденов, посвятившего свою деятельность служению вне монастырских стен (Викентий де Поль, основавший это движение в XVII веке, сказал: «их монастырем будут дома больных, их капеллой — приходская церковь, их кельей — снимаемая комната, их решеткой — страх Божий»), Мария Эйкенхед много работала в госпиталях ордена и мечтала создать особый приют для умирающих, но тяжелая хроническая болезнь навсегда приковала к постели ее саму. Женский монастырь в бедняцком (люди жили в глубочайшей нищете и порой умирали прямо на улицах) квартале Дублина, где она провела свои последние годы, после смерти Марии вдохновленные ее верой и мужеством сестры в 1874 году превратили в такой приют, исполнив мечту монахини. Во главе «Хосписа Божией Матери» встала монахиня Мария Иоанна (Анна Гэйнор). Потом были открыты другие хосписы, и в том числе в начале XX века был открыт хоспис святого Иосифа в Лондоне, в уже знакомом нам Ист-Энде. Именно в этот хоспис пришла Сесилия Сандерс, с именем которой связана новая страница в истории хосписов в мире.

Два года она изучала политологию и философию в Оксфорде, но в 1940 году из-за проблем со здоровьем оставила учебу в университете и поступила в школу медсестер. Став медсестрой и закончив Оксфордский университет, но уже по специальности «социальный работник», она стала работать в госпитале святого Фомы в Лондоне, где познакомилась с беженцем из Польши Давидом Тасма, умирающим от рака. Первая ее попытка общения с новым пациентом потерпела крах — он не желал общаться ни с кем. Только когда она решилась сказать Давиду о прогнозе его болезни, лед неожиданно растаял, между ними завязалось общение, переросшее в нежную дружбу. Они много беседовали о том, как помочь умирающему прожить свои дни достойно, как тяжела боль при неоперабельном раке и как меняется жизнь умирающего, если он освобожден от физических и душевных страданий, как это позволяет ему принять смерть, примирившись с ней.

Давид умирает, оставив все свои сбережения (500 фунтов) Сесилии, для того чтобы она продолжила свое дело утешения умирающих больных. Этот опыт имел решающее значение в жизни и карьере Сесилии — после смерти Давида она переживает христианское обращение и приходит работать в больницу св. Луки для умирающих в Лондоне, потом в католический в госпиталь святого Иосифа. По совету коллеги-врача она поступает в 1951 году в медицинский институт, проводит систематические исследования в области лечения хронической боли, а в 1967-м организует и возглавляет в пригороде Лондона приют св. Христофора — первый в мире хоспис современного типа. Сбывается предсмертная мечта Давида — он хотел бы стать «окном в доме», который Сесилия построит для так