Как сохранить память о новомучениках? По материалам лекции протоиерея Вячеслава Харинова «Нужны ли нам новомученики?»
Материал подготовлен на основе лекции протоиерея Вячеслава Харинова «Нужны ли нам новомученики?», прочитанной в просветительском центре Феодоровского собора в рамках встреч «Феосреда» 29 октября 2025 года.
Память официальная и народная
Мы живем в эру мемориализации. Официальные институты памяти не всех удовлетворяют, и очень часто не удовлетворяют простых людей. Время летит очень быстро. Почему? Слишком быстро меняется общество. Меняется мода, меняются гаджеты, меняется всё. И мы не успеваем с этими переменами справляться. И из-за несовпадения институциональной, формальной, официальной памяти и нашей личной памяти возникает некая лакуна, недостаток, жажда правды.
Вы заметили феномен интереса к фильмам о советской эпохе? «Время первых», «Звезда № 17», «Движение вверх», «Первый на Олимпе» — этих фильмов много, и народ валит на эти фильмы. Или передачи Ивана Охлобыстина о превосходной советской колбасе: может быть, этой колбасы никогда не было, но эти передачи идут, у них рейтинг высокий, люди интересуются, хотят помнить.
Но это всё только проявления того, что называется низовой народной памятью, чем я занимаюсь в Общественной палате Ленинградской области. Самое феноменальное её проявление — «Бессмертный полк». Я помню, как он начинался. Ко мне три группы приходили и объясняли суть акции. Я говорил: замечательно, но мне лично этого мало. Пройти раз в год с портретом воевавшего отца — этого недостаточно, чтобы почтить его память. Хотя кому-то достаточно, и существование «Бессмертного полка» где-нибудь в Аргентине или Малайзии требует отдельного исследования.
Исследованием феномена коллективной памяти занимался французский философ Пьер Нора (1931–2025). Некоторые его работы переведены. О чем они? Помните гениальную советскую песню «За того парня»? Она объясняет очень многое в низовой народной памяти.
Я сегодня до зари встану,
По широкому пройду полю…
Что-то с памятью моей стало,
Всё, что было не со мной, помню.
Такая коллективная память — память о том, что «было не со мной», что-то такое эндогенное, очень глубинное. Вот Пьер Нора очень много пишет о том, как современность в практической плоскости — мемориализация, коммеморация — реализует эту народную память. И как одно из проявлений, повторюсь, институциональная, официальная, «чиновничья» память следует за народной скачками, вприпрыжку. Пример? На могиле курсантов 2-го батальона Ново-Петергофского пограничного военно-политического училища НКВД на Борницком рубеже в результате реновации пропало множество имен, хотя там более 200 человек погибло, а указанный на табличке командир Золотарев вообще, как выяснилось, не там погиб и, по документам, позже воевал. Но что это значит? Это значит, что я не могу подойти к могиле и сказать: «Вот тут похоронен твой дед», потому что или его имени нет на камне, или оно есть, а он вовсе и не здесь похоронен.
Память вообще не терпит баек, она всегда персонифицирована, детальна, точна. Только так удовлетворяется наша внутренняя жажда правды. И вот когда наши потребности не входят в чиновничьи рамки, тогда мы создаем свое. Например, расставляем щиты — 30–40 уже расставили — на местах знаковых боев Великой Отечественной войны, и не только.
В поселке Беседа поставили потрясающий памятник танковым боям. Мало кто знает, что у нас в августе 1941-го было такое Молосковицкое танковое сражение. Оно только сейчас нашими усилиями вводится в историографию. А усилиями депутата Заксобрания Ленинградской области Вадима Анатольевича Густова появился великолепный памятник. Из горы выезжает настоящий танк из железа и гранита. И на нем написаны имена танкистов. Но эти имена появились спустя 80 лет после сражения. Вот как такое может быть?
Ряса отца Александра
В отношении новомучеников, так же как и в случае с героями войны, низовая память — плод её востребованности. Если её нет, то и памяти не будет. Сначала просто как священник, потом как благочинный в течение 10 лет, я пытался найти следы тех, кто служил до нас в тех областных храмах, которые приходилось восстанавливать. И простые рассказы, встречи не могли не захватить. Я не знаю, может быть, Господь нашел бы другой способ постучаться ко мне. Но Он постучался через судьбы этих людей, чья жизнь оборвалась в годы репрессий, в частности 14 декабря 1937 года.
Огромное Шлиссельбургское благочиние. Если кто-то не умер своей смертью до этой даты в советское время, никто — не только из священнослужителей, но и из церковнослужителей, — никто не выжил 14 декабря 1937 года. Огромный сонм духовенства Шлиссельбургского благочиния, а это был большой уезд, включавший и часть нынешнего Волховского района, был расстрелян. Простые люди, которые служили на моем месте, стояли на том месте у престола, где я стою… Протоиерей Александр Вишняков… Я нашел его дочку Веру Ивановну: она настолько была забита и боялась упоминания о том, что случилось с её отцом, что только за два года до смерти, в 1997 году, открыла сыновьям, что они внуки русского священника, расстрелянного просто потому, что он был священник. Но каждый разговор с ней заканчивался плачем и воспоминаниями о папочке. О русоволосом, невысокого роста священнике, который был душой деревни, весельчак, прекрасный певец, который уже не служил, а был на покое, потому что церковь закрыли, но совершал требы, крестил.
Когда отца Александра расстреляли, Верочке было восемь лет. Однажды она приходит перед службой и говорит мне: «Отец Александр приснился. Он говорит мне: „Не плачь, я всё передал ему“». Я спрашиваю: «Кому?» — «Ну, кому-кому, вам, отец Вячеслав, конечно». От отца Александра осталась только ряса. И вот как она ко мне попала.
Я восстановил Успенский храм в деревне Лезье Тихвинской епархии, пригласил трех епископов на открытие, у меня дым коромыслом, епископы в алтаре мирно беседуют между собой, я должен присутствовать, и в это время меня вызывает какая-то женщина. И очень настойчиво требует, очень хочет меня видеть. Я выхожу. И она говорит: «А вы знаете, что до вас здесь служил отец Александр Вишняков?» Я говорю: «Ну, знаю, конечно, я много изучал его жизнь». — «А вы знаете, что я его внучатая племянница?» Я говорю: «Вот этого я не знал, очень рад познакомиться, это моё упущение». — «А вы знаете, что у нас всю жизнь хранилась его ряса? Мы отнесли её в один храм, а там сказали, что им не нужна старая ряса… Ну так держите, теперь она ваша». Она протянула мне рясу, а я не мог взять её физически, потому что амвон очень высокий. И я не понимаю, как она оказалась у меня в руках. Ряса поплыла по воздуху… и вот она, красная, пасхальная, выцветшая, висит у меня в музее новомучеников. Единственное, что осталось вещественного, физического от батюшки.
Основа небезразличия
Я служил в храме Иоанна Милостивого в Отрадном и причащал на дому старушку. Оказалось, что она знала моего предшественника в храме в Отрадном — протоиерея Александра Флёрова. Флёровы — очень известная священническая фамилия в Петербурге. Когда я узнал, что командир первой в РККА отдельной экспериментальной батареи реактивной артиллерии тоже носил фамилию Флёров, меня это очень взволновало. Я думал: неужели это «поповское отродье» командовало таким подразделением?.. Но нет, он оказался из какой-то другой ветви. Я историю отца Александра знал: его храм обокрали НКВДшники, полностью вывезли всё убранство времен Екатерины. Этот храм в летнее время был храмом Двора. В Отрадном располагался знаменитый дворец императрицы, из которого она писала письма Вольтеру. Это Ивановские пороги, прямо на изгибе, там сейчас верфь. Павел, ненавидевший мать, разобрал дворец и построил себе Михайловский замок, где через 40 дней его убили… Отцу Александру запретили служить. Он снимал небольшую комнатку вместе с матушкой, они были бездетные, взяли сироту на воспитание. А она потом их обокрала и уехала в Ленинград, стала комсомолкой. Старик-священник, прослуживший в Ивановском почти всю жизнь, каждый день ходил на Неву за водой с коромыслом — метров 500 нужно было пройти в гору. И, по рассказу старушки, мальчишки ждали этого часа и швыряли камнями в священника. А он шел и только тихо улыбался. Я спросил женщину: «Вы тоже кидались?» Она говорит: «Нет». Я говорю: «Почему?» — «Ну, он же держал нас всех маленьких на руках, всех нас крестил. Я не могла».
Такие истории, их много, я собирал по своим благочиниям. Они формировали отношение небезразличия, неравнодушия к людям, которые служили, которые носили такие же камилавки, рясы, кресты, как я, стояли у тех же престолов, читали те же самые тексты. Они были такими же, как мое недостоинство. Прихожане были такими же, как все мы сейчас. И благодаря этому я обрел жажду поиска, которая реализовалась начиная с 2000-х годов.
Обратная связь от новомучеников
23 года я служу в Скорбященском храме, из которого вышло трое святых. И их канонизация почему-то кардинально изменила характер обратной связи. Это подтолкнуло меня на мысль о какой-то скрытой, необъяснимой объективности суждения Церкви в отношении новомучеников. В чем проблема изучения новомученика,