Как сохранить память о новомучениках? По материалам лекции протоиерея Вячеслава Харинова «Нужны ли нам новомученики?»
Материал подготовлен на основе лекции протоиерея Вячеслава Харинова «Нужны ли нам новомученики?», прочитанной в просветительском центре Феодоровского собора в рамках встреч «Феосреда» 29 октября 2025 года.
Память официальная и народная
Мы живем в эру мемориализации. Официальные институты памяти не всех удовлетворяют, и очень часто не удовлетворяют простых людей. Время летит очень быстро. Почему? Слишком быстро меняется общество. Меняется мода, меняются гаджеты, меняется всё. И мы не успеваем с этими переменами справляться. И из-за несовпадения институциональной, формальной, официальной памяти и нашей личной памяти возникает некая лакуна, недостаток, жажда правды.
Вы заметили феномен интереса к фильмам о советской эпохе? «Время первых», «Звезда № 17», «Движение вверх», «Первый на Олимпе» — этих фильмов много, и народ валит на эти фильмы. Или передачи Ивана Охлобыстина о превосходной советской колбасе: может быть, этой колбасы никогда не было, но эти передачи идут, у них рейтинг высокий, люди интересуются, хотят помнить.
Но это всё только проявления того, что называется низовой народной памятью, чем я занимаюсь в Общественной палате Ленинградской области. Самое феноменальное её проявление — «Бессмертный полк». Я помню, как он начинался. Ко мне три группы приходили и объясняли суть акции. Я говорил: замечательно, но мне лично этого мало. Пройти раз в год с портретом воевавшего отца — этого недостаточно, чтобы почтить его память. Хотя кому-то достаточно, и существование «Бессмертного полка» где-нибудь в Аргентине или Малайзии требует отдельного исследования.
Исследованием феномена коллективной памяти занимался французский философ Пьер Нора (1931–2025). Некоторые его работы переведены. О чем они? Помните гениальную советскую песню «За того парня»? Она объясняет очень многое в низовой народной памяти.
Я сегодня до зари встану,
По широкому пройду полю…
Что-то с памятью моей стало,
Всё, что было не со мной, помню.
Такая коллективная память — память о том, что «было не со мной», что-то такое эндогенное, очень глубинное. Вот Пьер Нора очень много пишет о том, как современность в практической плоскости — мемориализация, коммеморация — реализует эту народную память. И как одно из проявлений, повторюсь, институциональная, официальная, «чиновничья» память следует за народной скачками, вприпрыжку. Пример? На могиле курсантов 2-го батальона Ново-Петергофского пограничного военно-политического училища НКВД на Борницком рубеже в результате реновации пропало множество имен, хотя там более 200 человек погибло, а указанный на табличке командир Золотарев вообще, как выяснилось, не там погиб и, по документам, позже воевал. Но что это значит? Это значит, что я не могу подойти к могиле и сказать: «Вот тут похоронен твой дед», потому что или его имени нет на камне, или оно есть, а он вовсе и не здесь похоронен.
Память вообще не терпит баек, она всегда персонифицирована, детальна, точна. Только так удовлетворяется наша внутренняя жажда правды. И вот когда наши потребности не входят в чиновничьи рамки, тогда мы создаем свое. Например, расставляем щиты — 30–40 уже расставили — на местах знаковых боев Великой Отечественной войны, и не только.
В поселке Беседа поставили потрясающий памятник танковым боям. Мало кто знает, что у нас в августе 1941-го было такое Молосковицкое танковое сражение. Оно только сейчас нашими усилиями вводится в историографию. А усилиями депутата Заксобрания Ленинградской области Вадима Анатольевича Густова появился великолепный памятник. Из горы выезжает настоящий танк из железа и гранита. И на нем написаны имена танкистов. Но эти имена появились спустя 80 лет после сражения. Вот как такое может быть?
Ряса отца Александра
В отношении новомучеников, так же как и в случае с героями войны, низовая память — плод её востребованности. Если её нет, то и памяти не будет. Сначала просто как священник, потом как благочинный в течение 10 лет, я пытался найти следы тех, кто служил до нас в тех областных храмах, которые приходилось восстанавливать. И простые рассказы, встречи не могли не захватить. Я не знаю, может быть, Господь нашел бы другой способ постучаться ко мне. Но Он постучался через судьбы этих людей, чья жизнь оборвалась в годы репрессий, в частности 14 декабря 1937 года.
Огромное Шлиссельбургское благочиние. Если кто-то не умер своей смертью до этой даты в советское время, никто — не только из священнослужителей, но и из церковнослужителей, — никто не выжил 14 декабря 1937 года. Огромный сонм духовенства Шлиссельбургского благочиния, а это был большой уезд, включавший и часть нынешнего Волховского района, был расстрелян. Простые люди, которые служили на моем месте, стояли на том месте у престола, где я стою… Протоиерей Александр Вишняков… Я нашел его дочку Веру Ивановну: она настолько была забита и боялась упоминания о том, что случилось с её отцом, что только за два года до смерти, в 1997 году, открыла сыновьям, что они внуки русского священника, расстрелянного просто потому, что он был священник. Но каждый разговор с ней заканчивался плачем и воспоминаниями о папочке. О русоволосом, невысокого роста священнике, который был душой деревни, весельчак, прекрасный певец, который уже не служил, а был на покое, потому что церковь закрыли, но совершал требы, крестил.
Когда отца Александра расстреляли, Верочке было восемь лет. Однажды она приходит перед службой и говорит мне: «Отец Александр приснился. Он говорит мне: „Не плачь, я всё передал ему“». Я спрашиваю: «Кому?» — «Ну, кому-кому, вам, отец Вячеслав, конечно». От отца Александра осталась только ряса. И вот как она ко мне попала.
Я восстановил Успенский храм в деревне Лезье Тихвинской епархии, пригласил трех епископов на открытие, у меня дым коромыслом, епископы в алтаре мирно беседуют между собой, я должен присутствовать, и в это время меня вызывает какая-то женщина. И очень настойчиво требует, очень хочет меня видеть. Я выхожу. И она говорит: «А вы знаете, что до вас здесь служил отец Александр Вишняков?» Я говорю: «Ну, знаю, конечно, я много изучал его жизнь». — «А вы знаете, что я его внучатая племянница?» Я говорю: «Вот этого я не знал, очень рад познакомиться, это моё упущение». — «А вы знаете, что у нас всю жизнь хранилась его ряса? Мы отнесли её в один храм, а там сказали, что им не нужна старая ряса… Ну так держите, теперь она ваша». Она протянула мне рясу, а я не мог взять её физически, потому что амвон очень высокий. И я не понимаю, как она оказалась у меня в руках. Ряса поплыла по воздуху… и вот она, красная, пасхальная, выцветшая, висит у меня в музее новомучеников. Единственное, что осталось вещественного, физического от батюшки.
Основа небезразличия
Я служил в храме Иоанна Милостивого в Отрадном и причащал на дому старушку. Оказалось, что она знала моего предшественника в храме в Отрадном — протоиерея Александра Флёрова. Флёровы — очень известная священническая фамилия в Петербурге. Когда я узнал, что командир первой в РККА отдельной экспериментальной батареи реактивной артиллерии тоже носил фамилию Флёров, меня это очень взволновало. Я думал: неужели это «поповское отродье» командовало таким подразделением?.. Но нет, он оказался из какой-то другой ветви. Я историю отца Александра знал: его храм обокрали НКВДшники, полностью вывезли всё убранство времен Екатерины. Этот храм в летнее время был храмом Двора. В Отрадном располагался знаменитый дворец императрицы, из которого она писала письма Вольтеру. Это Ивановские пороги, прямо на изгибе, там сейчас верфь. Павел, ненавидевший мать, разобрал дворец и построил себе Михайловский замок, где через 40 дней его убили… Отцу Александру запретили служить. Он снимал небольшую комнатку вместе с матушкой, они были бездетные, взяли сироту на воспитание. А она потом их обокрала и уехала в Ленинград, стала комсомолкой. Старик-священник, прослуживший в Ивановском почти всю жизнь, каждый день ходил на Неву за водой с коромыслом — метров 500 нужно было пройти в гору. И, по рассказу старушки, мальчишки ждали этого часа и швыряли камнями в священника. А он шел и только тихо улыбался. Я спросил женщину: «Вы тоже кидались?» Она говорит: «Нет». Я говорю: «Почему?» — «Ну, он же держал нас всех маленьких на руках, всех нас крестил. Я не могла».
Такие истории, их много, я собирал по своим благочиниям. Они формировали отношение небезразличия, неравнодушия к людям, которые служили, которые носили такие же камилавки, рясы, кресты, как я, стояли у тех же престолов, читали те же самые тексты. Они были такими же, как мое недостоинство. Прихожане были такими же, как все мы сейчас. И благодаря этому я обрел жажду поиска, которая реализовалась начиная с 2000-х годов.
Обратная связь от новомучеников
23 года я служу в Скорбященском храме, из которого вышло трое святых. И их канонизация почему-то кардинально изменила характер обратной связи. Это подтолкнуло меня на мысль о какой-то скрытой, необъяснимой объективности суждения Церкви в отношении новомучеников. В чем проблема изучения новомученика, мемориализации его памяти, не только церковной, с текстами, канонами, тропарями, службами, но и бытовой? А в том, что память всегда основывается на фактах, вещах, на обратной связи со стороны самого новомученика. Часто говорят: «Если бы новомученики творили чудеса…», а я утверждаю, что эти чудеса совершаются постоянно. Я свидетель этих чудес. Я рассказал вам про рясу, которая как будто приплыла по воздуху. Это объективация памяти, это толчок. И рассказ об отце Александре с коромыслом и ведрами тоже. Но если вообще ничего нет, а такое, собственно, происходит сплошь и рядом, возникает то, что в английском языке обрисовывается красивым емким словом gap, — пустота, промежуток, провал. Откуда этот провал?
НКВД всё изымало. Письма, фотографии, пистолеты, дневники, книги, личные вещи — всё. Хоть что-нибудь вернулось? Нет. И не может вернуться. Родственники тоже всё уничтожали. Все письма, все бумаги, даже личные вещи… Потому что любой артефакт, любой предмет — это новое дело. «Так, откуда эта книга? Так, дарственная надпись. А кто такая Иванова Лидия? Ага, ну-ка подайте её сюда». Вот откуда этот провал. Нет вещей, нет фотографий, нет книг, нет мест захоронения, нет мест расстрела. И это очень затрудняет ситуацию.
Но вот со святыми, которых Церковь канонизировала по такому административно-бюрократическому, почти анкетному принципу, вдруг происходит что-то неожиданное. Они начинают посылать через случайных людей, через родственников, через обстоятельства сведения о себе. И музей, который мы сделали в храме, хоть и малюсенький, занимает только одну комнату прославленного в лике святых нашего настоятеля, он уникален. У нас есть вещи мученицы Екатерины Арской, икона протоиерея Григория Сербаринова, подаренная прихожанами с благословением Иоанна Кронштадтского, подлинные письма… И вот этот поток документов, артефактов, сведений неисчерпаем, нескончаем, это живая связь.
Я писал книгу о трехсотлетней истории нашего храма, но так и бросил её, не стал издавать, да и не закончил, потому что глава о новомучениках просто не может быть закончена, она всё время пополняется, всё время появляются новые экспонаты, всё время что-то происходит. А чудеса… По молитвам мученице Екатерине у нашего отца Глеба сын родился. Наш центр «Лествица» не состоялся бы без покровительства отца Григория Сербаринова. А благодаря Юрию Новицкому нашим храмом, в хорошем смысле, интересуются работники правоохранительных органов, сохранения общественного порядка, государственной безопасности.
Правда расстрельной ямы
Вам, вероятно, знакомы щиты, информационные стенды, которые стоят возле Князь-Владимирского собора, на Валааме, в Духовной академии, — наши нынешние студенты обучаются в окружении сонма новомучеников. Я очень часто показываю на фотографии и рассказываю про конкретного человека. И так работает связь: они сидят иногда за теми же партами, в тех же аудиториях, где сидели эти самые священники, которые на фотографиях.
Да, даже фотографии — это и чудо, и одновременно труд. Сейчас банк фотографий у нас намного расширился. Есть мастерски снятые в профессиональных ателье дореволюционные фотографии, есть НКВДшные, где люди подслеповато щурятся, где у священников иногда борода смята с одной стороны, потому что они на нарах лежали. Это фотографии предрасстрельные. Каждой расстрельной команде давалось указание, чтобы они сверялись с фотографиями, прежде чем приставить к затылку пистолет.
Самая сокровенная и тайная деятельность — это расшифровка того, где находятся тысячи наших соотечественников, горожан, земляков, поименованные в мартирологе, который издает Анатолий Яковлевич Разумов. Где они были расстреляны? Да, ФСБ признало, что в лесном квартале, номер 28, в Левашовской пустоши был расстрельный полигон, но он начинает действовать с 1937 года. А раньше? Вот у меня список, который мы недавно читали в урочище Койранкангас: 59 фамилий с именами и званиями. Там 17-летний мальчик, два друга Фёдора Шаляпина, там люди Двора и обычные купцы…
Вопрос о новомучениках — это вопрос о том, как ты с ними связан. Ну, имя в календаре, ну, краткое житие на сайте «Азбука». Архимандрит Дамаскин (Орловский), безусловно, выдающийся человек. Но иногда от его житийного описания веет какой-то такой усталостью, какую я видел в словах и глазах фронтовика и сотрудника Эрмитажа Николая Николаевича Никулина. Вот он всегда говорил: «Батюшка, они не поймут, они не готовы». Я читал его записки ещё в машинописи и говорил: «Николай Николаевич, надо публиковать. Это взгляд солдата, проползшего на брюхе до Германии и видевшего грязь окопов, загаженность, вшивость, не знакомого с картами, лежавшими на столах начальников штабов».
Вот точно так же и с новомучениками. Я могу сказать: не поймут, потому что не причастны, потому что читают только карты сверху. Нет, ты поезжай на это расстрельное место, посмотри на раскопы, и тогда, может быть, что-то поймешь…
Вот урочище Койранкангас в центре Ржевского артиллерийского полигона, когда-то называвшегося Морской артиллерийский полигон. Это расстрельное место, о нем никто не знает, о нем не говорят. И ФСБ лаконично всё время сообщает: «У нас нет информации»…
Сейчас создается в Ковалевском лесу мемориал. Есть миф о пороховых складах, где проводились испытания оружия, куда НКВДшники якобы напихивали людей, а потом выводили на расстрел. Эти склады сейчас обставлены фотографиями новомучеников. ФСБ говорит: «Да-да-да, пожалуйста, берите, делайте мемориал»… Слушайте, но я немножко ориентируюсь в работе спецслужб, если они говорят «да-да-да, конечно, да, делайте», то я не верю. Мы там никого не нашли. Мы ходили вокруг пороховых складов. «Мемориал» нашел шестерых в одной могиле. Кто это? Большой вопрос. Никакой экспертизы не производилось.
А вот в урочище Койранкангас всё в могилах, всё в расстрельных ямах. Я создаю экспозицию предметов с конкретного расстрельного места: вот наручники, кандалы, обувь из раскопов. Здесь нательные кресты, здесь пуговицы расстрелянных, здесь гильзы из оружия, которое было на вооружении работников НКВД. Вот золотая коронка очень тонкой работы, которая могла принадлежать профессору. Так вот когда ты стоишь у ямы — это не могила, потому что могила это то, что вырыто специально, с любовью, куда с молитвой погребли человека, — то ты как бы становишься очевидцем. Ты видишь, что происходило тогда. Технология одна: выстрел в затылок и пинок под зад. И тело укладывается в нужном направлении. Одна из самых циничных находок — пробка от водочной бутылки. Её зубами сняли, плюнули на труп и дальше из горла закатали порцию. Вот она так и лежала.
Ни один из расстрелянных не имел одежды, всех расстреливали в исподнем. Так и везли всех, мужчин, женщин, и зимой и летом, в воронке до места казни. Мы нашли только одну шинель, пуля в ней застряла. Но всё равно убила, наверное, человека. А так пуговицы, которые находятся, — от нижнего белья. Мужские кальсоны или сорочки, легкие куртки истлели, ничего не осталось. Даже обуви практически нет.
Если видишь всё это, то, конечно, становишься причастен опыту новомучеников. Память новомучеников должна быть личной, должна быть частью механизма сострадания.
