Иван Раевский: Люди любят наш храм

Ломать и строить

Назначил меня в собор Владимирской иконы Божией Матери, тогда он назывался ещё Владимирской церковью, владыка Иоанн (Снычёв), который был настоятелем храма, а ключарем служил протоиерей Владимир Фоменко. Когда в 1989 году храм передали епархии, он был в плачевном состоянии. Последним арендатором был вычислительный центр комитета по здравоохранению. Архитектурный ансамбль церкви стоял без купольных крестов, со ржавыми и протекающими куполами и крышами, ободранными стенами, здание колокольни — с антенной вместо креста, два верхних яруса без штукатурки, с вывалившимися кирпичами. Вся территория застроена ржавыми гаражами, складами и захламлена. Хозяйственный двор нам не был передан — в церковном дворе располагалась городская подстанция «скорой помощи».

Служили в верхнем храме, где к моему приходу предыдущим председателем приходского совета протодиаконом Василием Марковым была проведена большая работа по расчистке помещений от мусора. Были демонтированы временные перегородки, перекрытия, сняты доски, которыми был обшит чудом сохранившийся иконостас работы Бартоломео Растрелли с установленными иконами двух верхних ярусов.


Первая работа, с которой я начал, была капитальный ремонт теплотрассы от здания собора до котельной: наступал октябрь, надо было начать отапливать здание храма и колокольни. В девяностые годы установили титановые, покрытые сусальным золотом купольные кресты на все здания архитектурного ансамбля, в количестве 10 штук, отреставрировали фасады, купола и кровлю с покрытием медью на здании храма, колокольни и двух часовен. Для верхнего храма были изготовлены паникадила из латуни.

Алтарный купол был выполнен в XVIII веке не по проекту — средств не хватило, и его сделали кое-как. Мы нашли затем документы, чертежи. Наш церковный архитектор Юрий Кирс разработал проект, и Комитет по охране памятников разрешил восстановить купол в том виде, в каком он был задуман.
Храм строил священник Иоанн Кириков 11 лет. Отец Иоанн был очень инициативным, находил средства на строительство. А потом он погиб — в его дом пришли разбойники, били его, пытали, на теле было обнаружено 22 колотые раны, потом они его повесили. Искали деньги, но нашли какие-то копейки.


Когда его убили, стройка приостановилась, потому что такого деятельного человека больше не было. А купол алтарный ещё не был построен. Нижний храм освятили, верхний пока не действовал. Надо было срочно закрывать кровлю железом, и сделали какой-то несуразный купол. У нас есть заключение архитектора Гольма, который в XVIII веке надзирал за строительством храма. Он написал, что купол сделан не по проекту, и приложил эскиз, как он должен был выглядеть. Но получилось так, что до переделки прошло двести с лишним лет. Собирали его тут, во дворе. А потом подняли наверх.

Когда Министерство культуры проводило работы по гидроизоляции фундамента, отрыли всё по периметру на глубину четырех метров, и практически у самой стены около апсиды мы обнаружили выложенную из кирпича могилу отца Иоанна Кирикова, и останки его были там. На выходе из алтаря, ведущем в хоздвор, лежала гранитная ступенька. Когда её перевернули, обнаружили какую-то надпись, отмыли — и это оказалась надгробная плита с могилы отца Иоанна. Я нашел мастеров, которые её отреставрировали, позже мы установили на могиле мраморный крест.


Кроме иконостаса, нам не досталось ничего. Он сохранился, но в ужасающем состоянии: весь грязный, черный, все рамы первого яруса и Царские врата были уничтожены. Когда храм закрыли в 1931 году, какое-то время он стоял вообще безнадзорный — заходи, бери что хочешь. Потом здесь была фабрика по производству спортивной одежды, затем общежитие рабочих, в войну он стоял брошенный. После войны здесь устраивают филиал Публичной библиотеки, антирелигиозный отдел. Мне рассказывал архиепископ Михаил (Мудьюгин) — уже будучи на покое, он служил у нас дважды: «Иван Сергеевич, ты представляешь — когда я ещё был доцентом Горного института, я был верующим, а познакомиться с духовной литературой можно было только в Публичной библиотеке. Как научный работник я имел право получить любую литературу. И я здесь брал книги, работал в читальном зале… и даже представить не мог, что когда-то это опять будет храм и я буду здесь служить, — настолько советский строй казался сильным и непоколебимым, все думали, что на века. И то, что мне Бог судил дважды совершить здесь Литургию, я воспринимаю как настоящее чудо Господне».

Надо возрождать иконостас

Работа по восстановлению иконостаса была начата ещё моим предшественником — это было воссоздание Царских врат, от которых оставались только рамы и несколько мешков сломанной резьбы.

Иконостас, стоящий в нашем храме, был спроектирован и изготовлен для Аничкова дворца в XVIII веке. Во дворце случился пожар, все интерьеры сгорели, огонь пощадил только дворцовую церковь и в ней иконостас, выполненный немецкими резчиками по проекту Бартоломео Растрелли. Дворец пожаловали новому владельцу, обустраивали его уже в стиле неоклассицизма, а барочный иконостас император передает во Владимирскую церковь. Прежний иконостас не уничтожают, а разворачивают внутрь алтаря, а новый устанавливают на его месте. Так у нас в храме стоят два иконостаса, оба переживают времена закрытия и разорения, войну, блокаду, бесчисленную смену арендаторов, и в 1989 году с иконостаса снимают доски, которыми он был зашит.


С первых месяцев служения в храме я понимал, для проведения работ в церкви XVIII века нужна команда профессионалов — архитекторов, реставраторов, резчиков, позолотчиков, столяров, кровельщиков… В 1990-е годы, после развала Советского Союза, в нашем городе остались без работы множество высококлассных специалистов, трудившихся над возрождением Екатерининского и Петергофского дворцов. Из этих кадров у нас на приходе организовались архитектурная мастерская под руководством Юрия Кирса, мастерская резчиков и реставраторов по дереву под руководством Владимира Чакушина, позолотная мастерская под управлением Владимира Кайчука, иконописная — под руководством Ларисы Медведевой.

Этой командой мы создали два новодельных иконостаса для боковых приделов — святых мучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии и иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость», шесть напольных киотов, более пятидесяти настенных киотов для храмовых икон в стиле центрального иконостаса XVIII века — елизаветинского барокко. Они вырезаны из липы и покрыты сусальным золотом.


Никаких чертежей не сохранилось, мы даже не знаем, кто архитектор этого храма, — история не донесла. При его реставрации отталкивались от иконостасов Николо-Богоявленского собора Саввы Чевакинского, ученика Растрелли, ну и, конечно, нашего иконостаса работы самого Бартоломео Растрелли.

Тогдашний правящий архиерей, митрополит Владимир, когда увидел вырезанную из липы раму нижнего яруса, сказал: «Иван Сергеевич, какая красота, какое чудо! Неужели у нас есть такие мастера? А давайте не будем их золотить, они так красивы в дереве!» — «Владыка, нам никто не позволит, это все-таки памятник архитектуры федерального значения».

Кстати, то, что иконостас был покрыт копотью, спасло его. С одной стороны, копоть пачкает всё, но с другой — она бактерицидная: это же уголь, под ним не развиваются ни бактерии, ни плесень. И он как бы законсервировал эту позолоту. На накладной резьбе удалось сохранить 80–85, а иногда и до 100% родной позолоты XVIII века. При этом совершенно не видно, что XVIII века, а что сделано позже.

«Писал записку я, Пелевин…»

К возрождению центрального иконостаса мы приступили в начале двухтысячных годов, когда я был уверен, что команда реставраторов справится с этой ответственной работой. Архитектор Юрий Кирс, резчик по дереву Владимир Чакушин, позолотчик-реставратор Наталья Фомичёва разрабатывают проект и методику реставрации иконостаса, её утверждают в Комитете по охране памятников. Резчик Вячеслав Карабанов один проводит реставрацию резьбы, перенеся её на новое основание, дорезает утраченные элементы. Наталья Фомичёва со своей бригадой бережно снимает загрязнения, подзолачивает утраты. Вторая бригада позолотчиков под руководством Владимира Кайчука ставит леса вдоль иконостаса и на всю его высоту, демонтирует накладную резьбу и удаляет вековую грязь в каркасе, обрабатывает противогрибковыми составами древесину. При проведении этой работы среди мусора и грязи находят записку, написанную позолотчиками в 1900 году, когда последний раз до этого перезолачивали иконостас. Это маленький листочек, на котором написано: «В 1900 году золотили иконостас Абрамовым («Абрамов» — это фирма, которая выпускала сусальное золото). А позолотчики старший Алексей Петров, Пелевин Ярославской губернии Рыбинского уезда села Михаила Архангела, Федор Богданов, Иван Кулаков, вспомните про нас, кто будет перезолачивать. Мы хоть будем померши, помяните, сделали мы добросовестно, очень хорошо. Писал эту записку я, Пелевин». Нашли её в 2010 году. Когда читаешь, слезы наворачиваются…


Бригада Кайчука проводит реставрацию фонов иконостаса, которые были сильно затерты и практически утрачены. До революции они были покрыты сначала сусальным серебром, а уже по нему сусальным золотом, чтобы придать фону более холодный оттенок. Так делали, чтобы накладная резьба с ним контрастировала. Мы перезолачивали современным сусальным золотом более холодного оттенка.

Рамы нижнего яруса иконостаса были утрачены и заново спроектированы по единственной дореволюционной сохранившейся фотографии, вылеплены из скульптурного пластика в натуральную величину и вырезаны нашими реставраторами, а затем вызолочены. Всего реставрация иконостаса продолжалась четыре с половиной года, и теперь он предстает в первозданной красоте.

Экспрессивный стиль барокко

После войны Комитет по охране памятников принимает решение иконы из храма отдать Русскому музею — те, которые сохранились, верхнего ряда, нижний ряд был уничтожен. Но все-таки верхний ряд — это вишняковская школа, подлинные иконы. Нам их вернули: тогда, в конце 1980-х — начале 1990-х, все были немножко в растерянности, не знали, что делать, — Церковь просит, они взяли и передали на вечное хранение. Сейчас бы ни за что не передали.

Иконы, как я уже говорил, школы Ивана Вишнякова, это был известный иконописец эпохи барокко. Возможно, что-то здесь и кисти самого Вишнякова. Чем отличается барокко от академического письма? В XVIII веке ещё не знали хорошо анатомию, если посмотреть внимательно, в жизни человек не может так идти, так вывернуть руку. Потом пришло академическое письмо, изучали анатомию, писали человеческое тело с натуры. А прежние иконописцы писали, как Бог даст. Но эти неестественные выверты рук, повороты голов придают определенную динамику образу. Сразу видно — вот это барокко, а там уже писали авторы академические — статичные фигуры, по всем правилам. И, к сожалению, художники не могут писать в стиле барокко, они говорят: «Иван Сергеевич, мы пишем правильно, мы так не умеем».


Иконы из нашего храма, которые хранились в Русском музее, считались не представляющими никакой ценности. Реставраторам надо было на чем-то учиться — в нашем городе им в качестве наглядных пособий давали иконы из Владимирского собора. Вот, в частности, икона Архангела Михаила — студенты начали её чистить от грязи, от поздних наслоений краски… и практически всё изображение смыли. Пришлось уже нынешним реставраторам вновь дописывать.

Детектив… про спасение души

Раньше иконы висели без киотов или в самых простых киотах. Но однажды средь бела дня, в четыре часа, подошел мужчина, открыл киот, он открывался снаружи (сейчас ни один киот просто так не откроешь), взял икону, засунул в холщовый мешок, а когда его спросили, куда он её несет, ответил, как в фильме «Старики-разбойники»: «На реставрацию». Правда, когда он выходил, что-то у наших смотрителей сработало, они подняли тревогу, но он уже убежал.

Икона уникальная, работы хохломских мастеров. Через несколько дней он пришел снова — хотел украсть ещё одну икону. Но тут уже наши вызвали милицию, и на выходе его схватили.

Наши сотрудники отказались его опознавать: боялись, что его отпустят, а он придет и им отомстит. Следователь его допрашивал, он не признавался. Сняли отпечатки пальцев и вынуждены были отпустить — тогда результатов экспертизы надо было долго ждать, а держать можно только определенное время, 48 часов, кажется. Но когда результаты экспертизы пришли, оказалось, что на киоте его отпечатки пальцев везде. Его снова схватили, а он говорит: «Да, отпечатки, ну и что? Я икону не брал, я записки хотел вынуть, которые за киотом, думал, в записочках денежки». Многие люди кладут за киоты чтимых икон записочки, и в нынешнее время этот обычай сохранился.
Следователь говорит ему: «Мы всё равно докажем, что это ты, не отвертишься. Эта икона — из коллекции Русского музея, государственная собственность, получишь ещё пять или шесть лет тюрьмы. А у тебя открытая форма туберкулеза, СПИД, гепатит. Ты там через год-два помрешь». Он говорит: «Ну, помру и помру». — «А представь, вдруг Бог есть? Ты всю жизнь обворовывал храмы, четыре раза был в тюрьме, ничего хорошего в жизни не видел, и после смерти тебя ничего хорошего не ждет. А у тебя сейчас есть возможность, как у разбойника благоразумного, покаяться, и это будет твоим оправданием, и ты, может быть, войдешь в Царствие Небесное». Он молчит, его увозят обратно, но поздно вечером следователю звонят из тюрьмы: «Ваш подопечный хочет на допрос». Привозят, и он говорит: «Я подумал над вашими словами, в них есть резон. Признаюсь — это я украл икону и сдал её в антикварный магазин на Сенной площади».

Следователь — туда, говорит директору: «У нас есть точные сведения, что такой-то человек вам принес икону Спасителя» — и показывает фотографию. «Не-не-не, ну что вы? Я краденое не покупаю, я честный человек». — «Ну, тогда мы сейчас устроим у вас обыск». — «Ой, дайте-ка мне фотографию, покажите ещё. А, да-да-да, что-то такое было…» Ведет в подсобное помещение, там стоит коробок двадцать, он безошибочно подходит к одной и говорит: «Вот здесь эта икона». И буквально через 30 минут стук с черного хода — приехал курьер, который должен был забрать всю эту партию и увезти в Москву. Если бы она ушла в Москву, её бы не нашли.

После этого случая я понял, что надо все иконы помещать в киоты, которые просто так не открываются.

Воссоздание утраченного

В начале двухтысячных годов мне пришла идея восстановить позолоту на куполах собора, колокольни и двух часовен — всего десять куполов. Казалось, что это невозможно, но я знаю — надо только захотеть, помолиться, и всё сбудется. Первый купол, на здании колокольни, покрыли сусальным золотом по программе реставрации церквей Министерства культуры, а золочение куполов на здании собора взял на себя КГИОП. Последние два купола на зданиях часовен вызолочены в 2025–2026 годах, леса были сняты к празднику Святой Пасхи.

Иконы по-разному к нам приходили — кто-то продавал, кто-то отдавал. Один человек из Кронштадта привез образ, освященный самим батюшкой Иоанном — есть надпись. А однажды в 90-е годы пришли муж и жена и говорят: «Мы переезжаем на новую квартиру. У нас журнальный столик был самодельный, из доски, обклеенной бумагой, на нем всегда лежала скатерть. Когда собирали вещи, перевернули его, бумага разорвалась, и мы увидели, что на обратной стороне доски написана прекрасная икона Успения Божией Матери. Получается, мы на ней пили и ели… Это наши родители сделали из доски журнальный столик». Многие иконы, которые люди приносили, были поруганы. И глаза выковыривали, и делали из икон лохани для скота, и даже обивали стены в туалете. Но некоторые нашим реставраторам удалось спасти.


Если вы обратите внимание на драгоценные оклады наших икон, увидите, что камни все разные. Люди часто жертвуют свои кольца, серьги, и это — камни из пожертвованных украшений. Я считаю, что так и должны украшаться иконы.

В 2018 году нашему храму исполнялось 230 лет. За четыре года до этого начались работы по восстановлению нижнего храма. Комитет по охране памятников профинансировал замену окон и дверей, были оштукатурены стены, отреставрированы полы из известкового камня, проложены коммуникации, сделана вентиляция.

Воссоздание трех иконостасов приход выполнил за счет пожертвований прихожан и благотворителей. Из описания мы знали, что был трехчастный иконостас, тоже в стиле барокко, но ни фотографий, ни других изображений не сохранилось. Мною было принято решение, с этим согласился Комитет по охране памятников, что иконостас восстановим, взяв за образец внутренний, «родной» иконостас верхнего храма.

Я долгое время собирал иконы. Практически три четверти икон в нижнем храме — старинные. У некоторых интересная судьба. За два года до открытия нижнего храма приходит к нам полковник КГБ в отставке, приносит икону Воскресения Христова и говорит: «Хочу передать вам икону, но обязательно чтобы её в храме повесили, а не держали где-нибудь в чулане, и чтобы она никуда не пропала». У него как у человека, работавшего в органах, было большое недоверие к Церкви. «Много лет она хранилась в нашей семье, я тяжело болен, скоро умру, хочу её передать». Я спрашиваю: «А почему именно в наш храм?» Он отвечает: «Потому что мой предок, ему было тогда 30 лет, проходил мимо этого сада в 1931 году, когда храм закрыли. Прямо на земле была сложена гора икон, и дворник разжигал костер, чтобы их сжечь. А эта икона лежала сверху, и он спросил, можно ли её взять, дворник разрешил. И в семье передавалось из поколения в поколение, что эта икона — из Владимирской церкви». Возвращение святыни я расценил как благословение, что нижний храм будет восстановлен.


8 сентября 2018 года, к престольному празднику Владимирской иконы Божией Матери, нижний храм святого Иоанна Дамаскина был открыт. В настоящее время заканчивается воссоздание центрального иконостаса. Иконостасы приделов святого пророка Илии и мученика Харалампия готовы в резьбе на 80%.

По благословению Божию мне довелось служить под началом выдающихся иерархов: с 1991-го по 1995 годы — митрополита Иоанна (Снычёва), затем митрополита Владимира (Котлярова) и с 2014 года — нынешнего правящего архиерея владыки Варсонофия. Все они оставили большой след в моем сердце и истории нашего собора. Владыки Иоанн и Владимир были нашими настоятелями.

В заключение хочу поблагодарить всех, кто принял участие в возрождении, физическом и духовном, нашего собора и прихода и, конечно, наших дорогих прихожан, которые любят наш храм, стоически переносят бесконечные работы по реставрации, жертвуют посильно на его строительство и благоукрашение.

Текст Татьяна Кириллина.
Фото Андрей Петров, из архива храма.