Искусство проверяет веру. Интервью с художником Александром Трауготом
Семейная мастерская и главные учителя
Александр Георгиевич Траугот, представитель знаменитой династии художников, встречает нас в своей сказочной мастерской на Петроградской стороне — в мансарде, надстроенной в 50‑е годы над крышей старинного петербургского дома. Вот уже более шестидесяти лет в её фантастических интерьерах с пятиметровыми потолками и антресолями живут картины всех членов династии: главы семейства, выпускника Академии художеств и ученика Петрова-Водкина Георгия Траугота, его супруги Веры Яновой и двух их сыновей — Александра и Валерия. Свои произведения отец и сыновья подписывали тройственными инициалами: «Г.А.В. Траугот». Из этой троицы на грешной земле остался только Александр Георгиевич, но он по-прежнему использует знаменитую подпись с начальными буквами родных имен. Он чувствует присутствие своих родных, ушедших в мир иной, как если бы они были живы. 94‑летний художник живет в мастерской вместе со своей супругой Элизабет, которая уже не одно десятилетие, как истинная муза, старается оберегать мужа от «прозы жизни». Элизабет — француженка и говорит по-русски с акцентом. Она легка, неутомима и энергична. Её хрупкая фигура мелькает в разных уголках необъятной мастерской — от крошечной кухоньки, уставленной авторским фарфором, до гостиной, от рабочего стола супруга — до изящной ниши-столовой, расположенной в арочном пространстве.
— У меня не получается жить в одном месте, а работать в другом. Когда я встаю утром или ложусь вечером, мне надо работать. Я не понимаю художников, которые живут и работают в разных местах. Для меня жизнь и творчество неразрывны, к этому я привык с детства, наблюдая за своими родителями-художниками. Я очень чту своих маму и папу, в мастерской много их работ — так я чувствую их присутствие, общаюсь с ними… Не так давно вышла большая двухтомная монография моей матери Веры Яновой — она замечательная художница, хоть и без академического образования. Мы с братом учились трудолюбию и вкусу у родителей. Кроме того, в нашей семье были работы Матисса, Пикассо. Это были главные учителя. Поэтому, когда я пришел учиться в среднюю художественную школу при Академии художеств, считал себя уже художником, а не учеником.
— Вы согласны с пословицей «Ученого учить — только портить»?
— Это был 1944 год, для поступления нужно было пройти большой конкурс, на который я представил свои блокадные рисунки. Интересное было время: в Академии откроешь дверь на третьем этаже — а там провал от бомбы до самого подвала. У нас были замечательные преподаватели. Хотя, помню, держал я себя достаточно высокомерно, про меня товарищи говорили, что я пришел не учиться, а учить. В художественной школе мне говорили: «Ты хочешь сделать шедевр, а надо же учиться!» — а я не знал, что такое детское, ученическое творчество, всегда хотел, чтобы шедевр получился сразу. Ученичество часто убивает художников: человек забывает, что у него есть уникальные способности (а они есть у каждого, я уверен!) и он должен их развивать, а не учиться быть как все. Учиться чему-то можно и нужно… может быть… хотя я не уверен. Но если ты учишься, то нужно окружить себя какой-то защитой, чтобы не потерять себя. Художник должен оттолкнуться от других и найти себя. Очень легко научиться подражать, но очень трудно найти себя. Наверное, это важно — не бояться, что у тебя не получается. Человеку нужно прислушаться к себе. Это слабый голос, но он есть в каждом. Почему дети так гениально рисуют? Они выкладывают на бумагу только то, что им приходит в голову в данный момент, в этот настоящий миг. Они никогда не подражают. Точка, точка, запятая — вышла рожица кривая! Не приучайтесь слушать других, а старайтесь открывать свойственное вам, любимое именно вами. Вот задача настоящего педагога — открыть в человеке то, что в нем есть. Самые несчастные люди — отличники, потому что они очень хорошо выполняют требования, но у них часто нет ничего своего. Нужно всеми силами отстаивать то немногое, что в тебе есть. Это тяжело, тебя будут бить и осуждать, будешь казаться себе неудачником, но это и хорошо, потому что «удачники» — это плохой путь. Так мне кажется.
Благоразумный разбойник как автопортрет
— Заказов от издательств накопилось довольно много, работа над некоторыми проектами началась несколько лет назад. Диапазон тем, над которыми я работаю сейчас, очень велик: от Ильфа и Петрова до «Маленького принца» Экзюпери. Когда я работаю над одной темой, стараюсь забыть другие. Я люблю работать с текстами, которые во мне живут с самого детства. Это для меня уже не тексты, а часть моей жизни, например «Маленькие трагедии» Пушкина. Вообще-то я не люблю название «Маленькие трагедии», ведь они совсем не маленькие! В чем-то я не согласен там с Пушкиным, рассуждаю, спорю с автором, с собой — так я живу с этими образами, а они живут во мне.
Несколько лет назад издательство «Вита Нова» предложило мне выбрать для работы что-либо из Святого Евангелия. Я выбрал Евангелие от Луки, потому что это единственное Евангелие, где упомянут раскаявшийся благоразумный разбойник. Мне очень интересна эта тема, которая, кстати, часто привлекала других художников. Апостол Лука рассказал, что рядом с Христом были распяты два разбойника, один упорствовал в своей злобе, упрекал Христа, а другой молча смирялся и каялся, осознавая себя злодеем. С детства, смотря на картины, посвященные Голгофе, я замечал, что этот добрый разбойник имеет какие-то особенные, индивидуальные черты. Я тогда понял, что художник в образе раскаявшегося разбойника хочет изобразить себя, делает автопортрет! Каждый человек, чем больше у него представления о вере, тем больше себя обвиняет. Думаю, что чистой совестью могут похвастаться… только преступники, потому что на самом деле у них нет совести. А каждый верующий ощущает свои несовершенства. Работа над этим Евангелием окончена, книга уже выпущена, но эта тема продолжает меня волновать, я постоянно к ней возвращаюсь.
— Что для вас вера и Бог?
— Для меня сказать, что я верующий, всё равно что сказать, что я гениальный. Это очень деликатная, тонкая тема. Мне очень близка философия моего друга скульптора Михаила Войцеховского, который ушел в 2016 году. Он остался сиротой и воспитывался в нашей семье. Я его называю религиозным мыслителем. Евангельские идеи, которые он стал исповедовать, были результатом перенесенных страданий. Михаил открыл нам Евангелие и приобщил к нему. Он утверждал, что бодрый дух побеждает всё и что без него заниматься искусством нельзя. А бодрый дух — это когда человек в любых условиях не отчаивается, во всем чувствуя присутствие Бога, доверяя Ему. Его влияние на нас было огромно. Он никогда не унывал, рядом с ним всегда была веселая творческая жизнь. Даже когда сгорела его мастерская со всеми работами, он принял это как Божию волю. Видите, к потолку подвешено седло? Михаил очень любил верховую езду, а потом подарил мне свое седло, прибавив: «Можешь как диван использовать!» А сам стал ездить на велосипеде с одним колесом, эпатируя окружающих. Мог проехать 60 километров на дачу на этом колесе. Он говорил, что моноколесо — транспорт будущего, так и оказалось! Жаль, он не дожил до этого. Я тоже неплохо умел ездить на моноколесе. Помню, несешься по Парижу, а мальчишки бегут за тобой и кричат: «Monsieur, impossible!»
…Чем прекрасна для меня Церковь? Она всех называет детьми, а священника мы называем батюшкой. Для меня все люди — дети, до взрослости человек не доживает на этом свете. Наша задача здесь — видеть благо во всем. Это очень трудно порой — увидеть благо, но нужно учиться. Как говорил мой друг-философ, нужно прозревать истину в её отрадном присутствии. Если мы будем видеть истину в окружающих событиях, это и значит, что мы слышим Бога, верим в Него. Это будет давать радость. Но мы часто её не видим и приходим в отчаяние. А отчаяние, как известно, это грех. Все предали Христа, кроме женщин, а обвиняется только Иуда, потому что пришел в отчаяние. Значит, у него не было веры совсем. Есть прекрасное место в Евангелии, когда Иисус говорит: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: „перейди отсюда туда“, и она перейдет; и ничего не будет невозможного для вас» (Мф. 17, 20). И мы говорим: «Верую, Господи! помоги моему неверию» (Мк. 9, 24). Если ты в отчаянии, значит, веры в тебе недостаточно, надо постоянно в себе укреплять доверие к Богу. А искусство проверяет твою веру.
— Сергей Есенин говорил, что поэт — Божья дудка. Перефразируя эту фразу, можно сказать, что художник — это Божья дудка?
— Я считаю, что это слишком нескромно, самонадеянно, хотя… в наше время говорить о скромности — всё равно что призывать вернуть букву «ять»! Художнику иногда удается создать что-то, непонятное ему самому. Кто это ему внушил, Бог или дьявол, неизвестно… Когда я смотрю иные картины Гойи, тоже об этом думаю. Когда я рисую, мне кажется, я чему-то подчиняюсь, и то, что мне хочется сделать, — это хочется не мне.
Видеть будущее
— Александр Георгиевич, как вы относитесь к современному искусству?
— К сожалению, сейчас все хотят продать свой товар, часто приходится слышать: «Если у тебя купили одну вещь, нарисуй такую же — её тоже купят». Это не искусство. Основа искусства — это любовь, то, что не в мире, а над миром. У меня был друг, актер Дмитрий Радлов, он делал уникальные моноспектакли в Ленинградской филармонии, которые я иногда оформлял как художник. Его совсем не интересовало, как прославиться или много заработать. Он говорил: «Люблю приезжать выступать в деревню, когда в качестве транспорта меня встречает телега из-под навоза. Я приезжаю в деревню и там читаю Шекспира!» Сейчас такого нет, всё превращается в товар.
И ещё я заметил: раньше, когда я учился в художественной школе, в классе было по десять человек максимум. А теперь я вижу, что в художественную школу идет толпа, это стало массовым увлечением. А ещё в наше время, например, была одна девочка на класс, а сейчас, наоборот, одни девчонки на художников учатся. Это интересно. Похоже, новое тысячелетие будет веком женщин.
— Это хорошо или плохо?
— Посмотрим! Я отношусь к этому с оптимизмом. Мне кажется — мужчины не справились, пусть попробуют женщины! Вообще я больше думаю о будущем, чем о прошлом. Сейчас очень модно думать о предках, о прошлом, составлять свое генеалогическое древо. Конечно, я часто думаю о своих отце и матери, о своем дяде, его жене, умершей в блокаду. Но всё же меня будущее интересует больше, чем прошлое, тем более что «будущее уже существует», как говорил друг нашей семьи, очень интересный человек — астрофизик, доктор физико-математических наук Николай Козырев.
— Как вы понимаете эти слова?
— Будущее надо видеть внутренним оком. Жизнь наша имеет какую-то цель, и во всех переменах нужно видеть положительную сторону. Символ нашего времени — полная свобода. Это вопрос очень спорный, но это примета времени. Очень много перемен произошло. Но мне всегда интересна цель — зачем, почему происходит что-либо?! Я думаю, что сейчас цель жизни лучше видна, чем раньше. Камень хочет стать растением, растение — животным, животное — человеком, а человек стремится к Божественному совершенству. Это нелегко, но без цели нельзя, тогда не будет никакого движения: ни назад, ни вперед.
— Какое время, эпоха были для вас самыми интересными?
— Я не делю события на приятные и неприятные. Для меня, конечно, временем, потрясшим мою детскую душу, стали блокадные годы. Мне было 10–12 лет, и я очень хорошо помню, как умирал мой любимый дедушка. Он умер от голода 12 февраля 1942 года. Он был инженером и всегда искал какие-то причины всего происходящего. Умирая, он говорил задумчиво: «Не понимаю этого процесса…» Я видел смерть от голода не раз. В нашем доме жили две девочки, уж не помню, по какому поводу я попал к ним в комнату, но вошел и увидел, что они обе лежали. В комнате было совершенно пусто, потому что вся мебель пошла на дрова. Они были очень веселые! Дело в том, что смерть от голода отличается, например, от смерти от болезни, когда человека мучают боли. А от голода начинается состояние эйфории, я видел много раз, — люди очень весело умирают. И эти девочки были веселые, они смеялись, хотя не могли встать от истощения. К сожалению, были те, кто превращались в зверей и становились людоедами. У нас в доме тоже жили такие…
— Вы говорили, что всю блокаду рисовали. Для чего вы это делали? Вы чувствовали себя документалистом или художником?
— Поэт, художник, писатель не знает, для чего он это делает. Что-то просится наружу. Да, мои первые рисунки были созданы именно в блокаду. Когда я поступал в школу, я представил именно их. Помню, как директор школы, выступая перед нами, сказал: «Вы пережили много, видели смерть, боль, голод, но берите пример с голландцев — у них была Столетняя война, эпидемии, казни, страдания, а они рисовали птиц, виноград, цветы». Он призывал нас так же делать, забыть эту страшную страницу. Вообще это была беда той эпохи — приукрашивать жизнь, но это не мой путь — я и мои товарищи всегда старались рисовать так, чтобы жизнь была видна.
— Александр Георгиевич, ваша мастерская вся заставлена не только картинами, но и прекрасным фарфором, расписанным вами. Откуда у вас любовь к фарфору?
— Когда мне было 19 лет, я сделал свою первую статуэтку и предложил её Ленинградскому фарфоровому заводу. Это был маленький клоун Карандаш с собачкой. Тогда главным художником на заводе был один из учеников Малевича, Николай Михайлович Суетин. Он хотел пустить в производство мою статуэтку, но скоропостижно скончался, а с новым руководством мы не нашли общего языка. Тогда я передал своего Карандаша в другое производство. Помню, как на похоронах Суетина его московский друг, художник Константин Рождественский, сказал, что покойный понимал могущество художественной формы. На самом деле содержание легко придумать — каждый может, а вот форма должна быть рождена, её не выдумаешь. Этим мне и понравилась работа со скульптурой, любовь к которой я сохранил на всю жизнь. Важно, что весь фарфор, который вы видите в мастерской, используется по назначению, а не пылится, как музейный экспонат. Мне кажется, особенно приятно, когда за столом — посуда, в которую художник вложил мысль…
Петербург — это опера, а Париж — оперетта!
— В вашей мастерской множество необычных предметов…
Ангелок сбитый с храма Успения Пресвятой Богородицы (Спас на Сенной) перед взрывными работами 1 февраля 1961 года
— У вас есть любимые художники?
— Для меня нет великих, а есть именно любимые, у которых я люблю не только их высшие достижения, но и их неудачи. В Старой Ладоге есть Георгиевский собор XI века, где сохранились росписи того времени: святой Георгий Победоносец на белом коне побеждает змея. Тоненькое, как ниточка, копье — святой побеждает, по сути, взглядом! На крупе белого коня имелась крошечная капля красной краски от движения кисти художника. Для меня она была самым любимым местом! Она говорила о живом движении: как капля летела, как художник взмахнул кистью. Последний раз был там — каплю эту убрали…
Я люблю Веласкеса. Когда на выставке увидел автопортрет Веласкеса, который знал ранее только по репродукции, поразился взгляду: глаза — только лишь провалы какие-то, но так смотрят, что видишь прямо этими глазами, каков ты со стороны. Мне нисколько не мешает абстрактное искусство, но всё-таки абстракция для меня — большей частью холодное искусство. Мне не нравится холод, я люблю, когда в произведении искусства чувствуется горячее сердце. Именно поэтому считаю, что гений и злодейство несовместимы: злодейство — это холодность, а искусство — всегда от горячей любви. Для меня образец такой горящей любви — Рембрандт. Огненная, живая любовь!
— Несколько лет вы жили на два города: Париж и Петербург. Какой город вам ближе?
— После ковидных времен я не был в Париже. Но есть желание побывать там, хотя сейчас это стало сложнее. Есть три города, которые как братья для меня — они построены рекой, вокруг реки: Петербург, Париж и Рим. Знаете, они очень похожи, но при этом с разными характерами — под стать своим рекам. Я раньше не понимал, почему Пушкин пишет «над мрачною Невой», а когда я увидел Сену, я понял почему! Сена — совсем другая: легкая, светлая, веселая, а Нева — величественная, тяжелая. Для меня Петербург — это опера, а Париж — оперетта. Париж веселее, чем Петербург, и даже когда я там делал работы, они получались более веселыми, чем у нас. Я люблю гулять по Петербургу, хоть сейчас делаю это не так часто: дорожу временем, хочется многое успеть. Я очень много рисую, не бывает дня, чтобы я чего-то не сделал. Не знаю, сколько мне еще жить, но у меня большие планы!
