Игумен Варлаам (Переверзев): Монастырь — как корабль

Я должен спасать искусство!

Родился я под Курском, в селе Саморядово. Отец погиб за три месяца до моего рождения, мама была верующая, в детстве вместе с ней я ходил в храм. Закончил в родном селе среднюю школу и уехал в Харьков, там у меня сестра родная жила. Поступил в ПТУ, закончил, приобрел профессию газоэлектросварщика. Ушел в армию, служил в вой­сках связи. После службы вернулся в Харьков, на стройке работал, участвовал в строительстве примерно десяти 16‑этажных домов.

Служба в 88-м полку связи Балтфлота. Калининград, 1990

С самого детства участвовал в художественной самодеятельности, мне всегда нравилось театральное искусство. Однажды в Харькове я встретился с Евгением Леоновым. Его приезд заранее не был запланирован, на скорую руку была написана афиша, и людей пришло очень мало. Евгений Павлович в то время уже пережил клиническую смерть (в 1988 году. — Прим. ред.). После встречи я спустился в гримерку, последний из присутствующих подошел к нему. Я никогда не забуду его выражение лица, у него в глазах стояли слезы. Он говорит мне: «Наши ряды редеют, вчера умер Женя Евстигнеев…» И после этого я решил: «Я должен спасать искусство!»

К этому моменту Советский Союз распался. Я поступал в театральный институт в Харькове, но не поступил, так как нужно было хорошо говорить по-украински. Ездил поступать в Москву, но конкурс был огромный, просто жуть. И я отправился в Петербург. Пришел в институт на прослушивание прямо с чемоданом, вещи было негде оставить. Набирал тогда курс Андрей Андреев, я опять не поступил, однако устроился в ТЮЗ осветителем-­монтировщиком. Потом познакомился с Игорем Горбачёвым и поступил в его «Школу русской драмы». Продолжал жить в общежитии ТЮЗа, напротив Валаамского подворья. К­ак-то я зашел туда и увидел газету «Православный Петербург», а в ней объявление: кто желает, может приезжать потрудиться в ­такой-то храм по субботам в 11:00. А в театре суббота и воскресенье — самая горячая пора, играли по два-три спектакля. Однажды я заболел, ушел на больничный и думаю: «Сегодня пятница, завтра суббота. Поеду потружусь в храме». Я и не знал, что это монастырь, в объявлении было написано просто «храм».

Ну, приезжаю. Раз приехал, два приехал, три, потом ­как-то переночевал. И… решил остаться. Съездил домой, но не говорил никому, что решил побыть в монастыре. Пока был дома, сердце мое сюда стремилось.

Почему решил остаться?

Во-первых, много общался с настоятелем архимандритом Николаем (Парамоновым). Тогда в монастыре особенно не было насельников, прихожан тоже было не так много, хотелось монастырю помочь всеми силами.

Поступление в театральный институт (постановочная сцена, этюд). 1993

Во-вторых, здесь подвизалась группа моих сверстников, человек пять-шесть: мы вместе молились, трудились, трапезничали. На службы вместе, вечерние и утренние молитвы читали тоже вместе. И конечно, соприкосновение с православием. В детстве ходил в храм, но здесь была уже осознанная вера. Разумеется, много размышлял о своей жизни. Ну, и ушел совсем.

С теми, кто раньше окружал меня, больше не общался, скоро их позабыл. Вот только с Игорем Олеговичем связь сохранялась. Я звонил ему за полгода до его смерти, даже меньше. Было это в 1997 году. Он в то время тяжело болел, сказал мне: «Помолитесь за меня. Вы же иеромонах, вы ближе к Богу». И, чтобы я не забывал о нем молиться, он умер как раз в день моего рождения. Это была выдающаяся личность. Во-первых, он был Артист — с большой буквы, как говорят, входил в пятерку лучших мэтров нашей сцены и кино. И человеком был замечательным. Он студентов называл «мои дети». Тех, кто нуждались в жилье, в общежитие устраивал, стипендию им платил. Другие преподаватели свои курсы вели отмечать ­какие-то праздники в ресторан, а Горбачёв студентов вез к себе на дачу — там чай из самовара пили, шашлыки жарили. Это была настоящая семья.

Этапы служения

Я приезжать сюда стал в 1993 году, а в 1994‑м стал послушником. Правда, оставался им всего несколько месяцев, в 1995‑м был пострижен в монахи и рукоположен в сан иеродиакона.

Здесь параллельно до 1999 года была средняя школа милиции, учились около восьмисот курсантов. Первое, что было передано, — это храм. Отец Николай рассказывал, что сначала службы совершались в приделе мученицы Зинаиды, в комнатке, где похоронены сестры Шишмарёвы (персонажи картины Карла Брюллова. — Прим. ред.). Но когда я пришел в монастырь, уже было передано и помещение, где у нас церковная лавка (вскоре мы начнем его реконструкцию под храм), и верхний храм тоже был передан. Во времена школы милиции это помещение было клубом. Когда я туда первый раз попал, окна были заделаны, потому что там показывали кино, иконы на лесах стояли, были песочные ящики для свечей. Я даже не понял сначала, куда попал. Потом иконостас из фанерки сделали, сначала экран ещё над ним висел свернутый. А помещение, где располагалась кинобудка, нам не было передано тогда. В 1996 году трапезную передали и настоятельский корпус. Всё отдавали постепенно, поначалу — в довольно приличном состоянии. А вот когда умер начальник школы Орлов, следующий начальник распорядился монастырский сад колючей проволокой оградить, чтобы мы им не пользовались. Они понимали, что их отсюда уберут, и давай всё из помещений Зубовского корпуса выносить: двери снимали и увозили, линолеум срывали, розетки из стен выламывали. Единственное — лазарет был передан в нормальном состоянии, в остальных помещениях был жуткий погром. Из подвалов в Зубовском корпусе мы целую неделю вывозили горы мусора…

Шло время, прихожан становилось всё больше и больше. Раньше приезжали даже из Кронштадта, из Ломоносова. Некоторые из них приезжают и сейчас, тем более что из Кронштадта сейчас приехать гораздо проще, а раньше приходилось добираться на пароме. К­ак-то меня туда пригласили — хотели, чтобы я забрал ковер, у нас тогда практически ничего не было. Ну, заодно чтобы я в Кронштадте побывал. Город был закрытый, мне выписывали пропуск. Помню, идешь по улице — я в подряснике был, — а люди из-за угла выглядывают: они тогда священников не видывали. Храмов не было, была квартира ­какая-то, мне её показывали, где верующие собирались и молились. Ещё показывали окна квартиры святого Иоанна Кронштадтского, — может быть, протоиерей Геннадий Беловолов уже тогда начинал ­что-то делать, но внутрь не пускали. И где был Дом трудолюбия, который Иоанн Кронштадтский основал, тоже показывали, вот туда мы заходили, там лежала плита надгробная, сделанная для супруги батюшки Иоанна, но, кажется, до сих пор не нашли её могилу.

Ещё у нашей прихожанки была знакомая, которая дежурила в Морском соборе, он был тогда клубом, я заходил, смотрел на эти замечательные мозаики на полу.

С архимандритом Кириллом (Павловым), у которого окормлялся с 1995 года до кончины старца. Весна 1995 года

Первая моя должность была — келарь. Два срока был келарем, потом благочинным стал, экономом, казначеем. Ну а потом уже настоятелем, три года назад. Владыка Варсонофий несколько раз приезжал — а отец Николай болеет, в богослужениях не участвует. Я практически всеми делами занимался, но на ­что-то у меня не было полномочий, некоторые вопросы мог решить только настоятель. И в один из приездов владыка назначил меня настоятелем.

Насельников у нас не много и не мало. По списку тридцать четыре человека братии, ещё примерно десяток трудников-­послушников. В этом году, даст Бог, собираемся постриги совершать, четыре или пять человек готовятся стать монахами.

Хлопоты хозяйственные

Основная проблема, которая стоит перед обителью, — реставрация. Сейчас, слава Богу, мы выстроили с КГИОПом очень хорошие отношения, при ­прежнем-то руководстве был небольшой конфликт. Нам обновили весь план реставрации. К нам часто приезжает районный архитектор и даёт советы по восстановлению обители. Так что проблемы больше финансовые и с документацией. Планируем закончить к началу весны проект реставрации Зубовского корпуса и смету, чтоб весной начать работы.

Там есть очень интересный домовый храм мученика Валериана, его спроектировал Луиджи Руска, помимо этого в корпусе находятся ризница, музей истории нашего монастыря, художественно-­реставрационные мастерские, комната, где репетируют певчие хора. На втором этаже — небольшая гостиница.

В храме преподобного Сергия Радонежского мозаичный пол восстанавливаем уже больше трех лет. Он сохранился, но с большими утратами, которые цементом были заделаны. Мы это всё убираем и восстанавливаем, как должно быть. Отреставрировали потолок, алтарь привели в порядок. Митрополит Варсонофий всегда, когда приезжал, говорил: «Что же у вас тут так темно? В алтаре радостно должно быть!»

Был раньше мраморный иконостас, но пока его восстановить мы не можем. Нижним этажом будем сейчас заниматься, росписи делать.

Фотографии, бывает, люди приносят, очень помогают при реставрации. А один благодетель назначил человека, который по архивам работает в Москве, он постоянно находит ­что-то.

Братский корпус тоже планируем восстанавливать, составлять проект и смету. Этот корпус для нас очень важен: наверху над аркой — храм Саввы Стратилата, братская церковь. Мы там служим ночные службы, совершаем другие богослужения, на которых присутствует только братия. Насельники там собираются и читают иноческое келейное правило, три канона с акафистом. Так что наш монастырь вроде у дороги, но есть место, где можно уединиться.

За озером есть больничный корпус, там у нас лазарет. Внутренняя отделка в нем завершена, но нужно сделать ремонт фасада и крыши. Планируем, но не в этом году, чуть позже.

Среди наших прихожан много врачей-­специалистов: окулист, отоларинголог, невропатолог, эндокринолог, несколько мануальщиков-­массажистов. И психотерапевт есть, отец Константин Панин, настоятель ближайшего к нам храма иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» в поселке Сергиево.

При монастыре действует гимназия, сейчас она рядом с трапезной, но мы планируем при реконструкции учебного «красного» корпуса перенести её туда, при гимназии устроить храм. Также есть спортзал, ещё со времен школы милиции, очень хороший. По современным требованиям в школе надо бы и бассейн. Это всё в перспективе. Владыка Варсонофий говорил, надо заниматься не только со школьниками, но и с детьми дошкольного возраста. Подготовительные классы у нас и так есть, но нужно ещё детский сад организовать. Ещё выставочные залы нужны: выставки устраивать хочется, но размещать их негде. Владыка благословил организацию духовно-­просветительских центров в монастырях. У нас проводятся лекции, есть даже театральная труппа.

Ну и подсобное хозяйство надо развивать, конечно. Есть теплицы, сад, пасека. Огурцы у нас прекрасно растут, капуста. В теплице — только помидоры. Мы пробовали их сажать на улице, но ничего не получилось, и дело не в недостатке тепла — мучнистая роса к ним привязывалась, они чернеть начинали. Виноградник пытаемся разбить. Куры у нас есть и даже павлины, они летом живут в вольерах. Белки водятся на территории, лесные голуби стали прилетать, их десятка два тут гнездится.

Народный монастырь

Когда была пандемия, мы прихожан оформляли как волонтеров, их было около тысячи. Выдавали им справки. Кордон полицейский стоял у ворот, но они не препятствовали, все проходили.

Прихожан сейчас много, мы с трудом уже справляемся: служим раннюю и позднюю Литургию, назревает ситуация, что надо ещё и среднюю. Храма преподобного Сергия уже не хватает, храм мученика Валериана маленький, необходимо восстанавливать взорванный Троицкий собор. Во время вой­ны он пострадал, луковицы были сбиты, планировалось, что их будут восстанавливать. А в 1964‑м, как средняя школа милиции сюда приехала, его и снесли. Есть фотография довоенного времени, когда на территории монастыря была школа переподготовки высшего военного состава НКВД, и на фоне этого собора человек сто сфотографированы. А сзади видны могилы, надгробия ещё целые. Это же был знаменитый некрополь.

Первое захоронение, которое было восстановлено, — могила канцлера, дипломата, министра иностранных дел Российской империи Александра Горчакова: один местный житель в МИД обратился, тогда было правительство Примакова, посодействовали. Вадим Знаменов, тогда директор Петергофского музея-­заповедника, заинтересовался захоронением Андрея Штакеншнейдера, начал раскопки, плиту положил. Герман Греф помогал в восстановлении этого надгробия, потому что он, когда в Петергофе работал в банке, был хорошо знаком со Знаменовым. Депутаты ЗакСа к нам приезжают на субботники, они взяли шефство над захоронением герцогов Лейхтенбергских. Также особо хочется отметить друга нашего монастыря Михаила Барышникова, который оказывает обители всяческое содействие.

К нам часто обращаются родственники тех, кто был здесь похоронен. Например, из Новгородской области приезжали родственники министра иностранных дел Николая Гирса (1820–1895), привезли фотографию надгробия. На плане, я помню, видел эту фамилию, а на фотографии вообще всё понятно. Родственники семьи Мурузи приезжали недавно, оставили визитку. К­то-то всё время ищет своих, некрополь постоянно, как птица Феникс из пепла, восстанавливается. В прежние времена люди приходили в некрополь просто погулять. Если посмотрите фотографии, он потрясающе красивый был. Когда архитекторы проектировали надгробия, то старались, чтобы они вливались в общий ансамбль.

У нас фактически народный монастырь: есть гимназия, воскресная школа, мастерские, помогаем бойцам на СВО, вяжем сети, льем окопные свечи. В музей люди приходят, по обители водит экскурсии иеромонах Филарет (Коноплев). А одна преподавательница воскресной школы разрабатывает дальние маршруты — в Михайловку, Знаменку, эти места тоже были связаны с монастырем. Отдельная экскурсия проводится по некрополю, отдельная — по монастырю.

При этом братии есть где уединиться, да и когда под арку заходишь, сразу попадаешь в тихое место. Как на корабле: выходишь на палубу — там море шумит и клокочет, а в каюте — тишина и душевное спокойствие. 

Текст Татьяны Кириллиной. Фото Андрея Петрова и из архива игумена Варлаама.