Если Христос нас освободил, почему мы грешим?

Вот столяр Ковач. Христианин по вероисповеданию, он совершенно не дорожит христианской свободой, поскольку интуитивно догадывается, что, как только согласится её принять, она потребует действий, которые могут стать ему в тягость. Ковач не мыслит себя независимой личностью, ибо добровольно склоняется перед любой напористой силой, не особо вникая, насколько она враждебна или, наоборот, созвучна его религиозным убеждениям. Так вера, лишенная доверия к Освободившему, незаметно оборачивается рабством у любого «порядка». Грех начинается не с явного зла, а с отказа от свободы, которую уже даровал Христос.

Зачастую в час беды вместо молитвенного стояния обнаруживается пустота. Но ведь столяр очень религиозен, а вера, как известно, должна существенно помогать людям в различных бедах и испытаниях. В эти горестные дни кому, как не христианину, следовало бы «возложить на Господа печаль свою»?!.. Но выясняется, что внешняя привычная стабильность оказывается для столяра гораздо важнее веры. Угроза привычному укладу толкает к предательству быстрее, чем самый изощренный соблазн. Именно здесь, в области воли, и рождается грех даже у «освобожденных» — они не хотят платить свободой за веру.

Ту же драму, но на языке скепсиса, проговаривает книготорговец Кирай. «Христова правда? Но и какой от нее толк? Разве мир изменился или лучше стал? Было ли когда-нибудь на свете, чтоб варили мыло из человечьего сала? Не было такого! А ведь всем давно знакомо учение Христа!» Это — голос разочарования, который ищет оправдания собственным падениям. Человек, освобожденный Христом, грешит ещё и потому, что не видит немедленного преображения мира и перестает ждать, предпочитая «малое» благо сейчас великому обетованию. Массовое ожесточение, связанное с войной и лишениями, дурно влияет и на книготорговца. … Всеобщий кризис позволяет Кираю морально расслабиться. Воля, оторванная от ожидания, легко находит себе комфортное русло.

И всё же Промысл способен извлечь человека и из такого состояния. В решающий момент, когда Дюрица заносит руку для пощечины распятому, Кирай вдруг становится иным. Он хватает часовщика за руки, за рукава пиджака, тянет его назад, подальше от распятия. Его сопротивление почти незаметно, но именно в нем совершается таинственный разворот воли. Работник «одиннадцатого часа» прогулял и растратил по пустякам весь свой личностный потенциал… Однако в момент итогового провиденциального испытания «трость» его лучших человеческих качеств оказалась всё ещё ненадломленной; «дымящийся лен» его прежних нравственных идеалов, к счастью, не угас. Освобождение Христово, видимо, действует тихо, сохраняя в падшем человеке некую точку, из которой возможно покаяние. «Это никак нельзя» — вот всё, что решается произнести Кирай в последние минуты жизни. Возможно, для милосердного Бога этого и достаточно?!

Но самый глубокий слом происходит с тем, кто казался праведником. Часовщик Дюрица деятелен и жертвенен, однако его воля не знает снисхождения. Он человек действия, не одних только слов. На прогрессирующее несовершенство этого мира он реагирует именно поступками… Глядя на нюансы его публичного юродства, приходится констатировать, что Дюрица презирает не только тему беседы. Он превозносится над каждым говорящим… Игнорируя ключевое правило христианского Откровения, часовщик лишает себя настоящих духовных даров, оказывается в ловушке у собственного надменного подвижничества. Вот ещё одна причина греха после освобождения: праведность без любви неизбежно становится формой самовластия.

К тому же часовщик придумывает вопрос в духе Ивана Карамазова и мучает смущенных обывателей его теоретической неразрешимостью. Это нечестно. Во-первых, потому что не всякий человек готов в любую минуту к разговору на подобные темы. А во-вторых, потому что у вопросов такого типа всегда экзистенциальное, а не теоретическое разрешение. Совсем скоро герои и кинозрители смогут в этом убедиться. Искушая других абстрактным выбором, Дюрица не подозревает, что Сам Бог уже готовит для него встречу с выбором реальным.

Теперь ему самому нужно совершить в отведенные пять минут невероятно сложное самоопределение… Здесь свобода и необходимость сходятся. Грех Дюрицы — пощечина, нанесенная Христу, — не от страха, а от любви к детям, но через него совершается именно то, чего он не смог простить другим. Мы знаем, что часовщик выбирает свободу в обмен на пощечину Иисусу Христу вовсе не из страха перед пытками или смертью. Он должен позаботиться о детях… Для хозяина заведения и двух его друзей всё теперь слишком поздно. И это по вине часовщика. И ему с этим жить… Свободный человек, даже искренне любя, грешит — потому что его воля, поврежденная гордостью, в ответственный момент оказывается одинокой, лишенной того синергийного единства с волей Бога, о котором говорит аскетика.

Но Освободивший не отвергает падшего. Можно ли сказать, что господин Дюрица навеки опозорил себя, пытаясь спасти беззащитных детей кощунственной пощечиной? Нет конечно, поскольку Господь всё так же «кроток и смирен сердцем» (Мф. 11, 29), всё так же милостив к любому неразумному или, наоборот, мотивированному грешнику. В этом и ответ: мы грешим, оставаясь свободными. Иногда из слабости, иногда из ложной силы, но воля Божия о нас не меняется. Она не отменяет свободы, а покрывает её там, где свобода, искренне осознав себя, останавливается перед бездной собственного поражения.

И всё это возможно потому, что человек — тайна даже для себя самого. Принципиальное неведение собственных скрытых глубин, равно как и последствий неожиданного в них погружения, — залог индивидуальной человеческой славы и позора одновременно (ср. Лк. 1, 30–31; 22, 33–34). Именно поэтому Христово освобождение — не гарантия святости, а пространство покаяния, где падения и восстания проявляют глубинное устроение воли, постепенно научая её смиренному созвучию с волей Спасителя.

Грех остается мучительно возможным, потому что без этой возможности свобода перестала бы быть свободой. Но в том и тайна воли Божией: она не отменяет человеческую волю, а ждет её согласия, давая для этого и время, и благодать. А потому последнее слово остается не за грехом, каким бы тяжелым он ни был. Последнее слово принадлежит милости, прошедшей сквозь огонь, милости, которая видит и «трость надломленную», и того, кто, подобно Дюрице, идет домой с сознанием непоправимой вины, но всё же идет к детям, к жизни, к тому завтра, которое — дар.