Да судимы будете
Справка
Выставка «Да судимы будете», в рамках которой демонстрируется видеоверсия реконструкции, гастролирует по региональным музеям Новгородской области. Планируется, что в будущем удастся организовать её в Санкт-Петербурге и городах Ленинградской области. Подробности: vk.com/novgorod1947ОККУПАЦИЯ, СОПРОТИВЛЕНИЕ, ВОЗМЕЗДИЕ
— Дмитрий, вы ведь не театральный деятель, вы историк. У меня в руках книга «Нацистский режим на Северо-Западе России». Она вышла в Санкт-Петербурге, в ней три части и помимо вас еще два автора. Кто за что отвечал?
— Мы попытались сделать комплексное исследование, получилось три тематических раздела: оккупация Северо-Запада России, сопротивление оккупантам и возмездие за преступления, совершенные оккупантами. Профессор Борис Ковалёв уже давно, лет, наверное, тридцать, исследует тему оккупации. Я считаю, что он самый большой специалист по коллаборационизму у нас в стране. Профессор Сергей Кулик написал докторскую диссертацию, долгое время исследует партизанское движение и подполье на Северо-Западе. Я несколько лет занимаюсь темой судов над военными преступниками. Эта книга — уникальное исследование: мало кто рассматривал оккупацию в комплексе.
— Как в книге освещается церковная тематика?
— Она присутствует в каждом разделе. Идет речь о положении Церкви на оккупированной территории, в частности, о Псковской православной миссии. Рассказывается о священниках, таких как отец Феодор Пузанов, которые пошли в партизанское движение. В моей части говорится о священниках, в качестве свидетелей выступавших на судах.
О МЕРАХ НАКАЗАНИЯ
— Какие суды прошли на Северо-Западе?
— Больших открытых судов у нас было три: в Ленинграде (декабрь 1945 года — январь 1946 года), в Великих Луках (февраль 1946 года) и в Новгороде (декабрь 1947 года). Эти процессы покрывали преступления на территории больших регионов: Ленинградской, Новгородской, Псковской, Великолукской (она существовала в 1944–1957 годах) и, частично, Тверской областей. Преступления, рассматриваемые на них, часто имели один и тот же почерк. Очень часто также фигурировали одни и те же имена. Кроме того, тема преступлений на Северо-Западе звучала на Нюрнбергском процессе и на более мелких процессах. Потому что по мере освобождения территорий вылавливали коллаборантов и каких-то мелких сошек из числа нацистов. Их часто судили на так называемых народных судах. Например, Струго-Красненский народный суд в ноябре и декабре 1943 года провел 16 показательных процессов. Кстати, в состав этого суда входил священник Григорий, воевавший перед тем в партизанском отряде. Конечно, подобные процессы были плохо организованы, на них отсутствовали адвокаты. В партизанских отрядах тоже действовали свои суды: над мародерами, над изменниками, над шпионами. Просто мы о них ничего не знаем, поскольку они не документировались подробно, велись без привлечения прессы, без соблюдения процессуальных норм.
— Как бы вы оценили большие процессы с точки зрения юридической организации? Насколько они были объективными? Насколько взвешенными?
— Об этом любят спорить немецкие историки с российскими. Скажу так: по нормам того времени — а это еще происходило по Уголовно-Процессуальному кодексу в редакции 1926 года и по указу от 19 апреля 1943 года «О мерах наказания для немецко-фашистских злодеев… и для их пособников» — всё соответствовало букве закона. Соблюдалась вся необходимая цепь действий: очные ставки, корпус доказательств, допросы, передопросы со стороны прокуратуры, работаадвокатов. Другое дело, что, конечно, адвокаты не усердствовали, и характер приговора — обвинительный — был известен заранее. Случались, однако, некоторые исключения. Например, по итогам Ленинградского суда не всех казнили. Тамбыла градация: кто-то получил 20 лет, кто-то 15. Работа адвокатов также заключалась в том, чтобы найти какие-то аргументы даже в таких условиях.
ОБВИНЯЕМЫЕ И СВИДЕТЕЛИ
— Кто были подсудимые на этих процессах?
— После 1943 года, когда в Краснодаре прошел первый процесс над коллаборационистами в мире (и еще в Харькове осудили шофера Буланова), больше у нас не рассматривали дела о пособничестве в открытом режиме, только в закрытом. Вплоть до конца 1950-х годов. Иначе говоря, в послевоенное время всё, что громко выносилось на публику, касалось именно немецких военных преступников.
— Чем это было обусловлено?
— Можно строить разные гипотезы. Думаю, во-первых, предательство было достаточно массовым — и не хотели этого демонстрировать. По данным профессора А.Е. Епифанова, на протяжении послевоенного периода было осуждено примерно 24 тысячи иностранных военных преступников, а коллаборационистов — около 80 тысяч. То есть соотношение где-то 1:3. Во-вторых, власти не желали объяснять публично мотивацию коллаборационистов, причины, заставившие их стать предателями. Кстати, органы не рекомендовали карать публично прибалтийских жителей, потому что советская власть только утверждалась на этих территориях и старалась не привлекать к себе дополнительной ненависти. Так что акцент был именно на немецких военных преступниках. Прошло мимо внимания пропаганды и то, что, например, в Чернигове открыто судили венгерских военных преступников в 1947 году, а в Кишинёве — румынских.
— Преступления какого рода рассматривались?
— Указ от 19 апреля 1943 года предполагает достаточно широкую трактовку. Убийства, изуверства, пытки, изнасилования. Под приказ подпадало и преступное бездействие. Например, какой-нибудь комендант лагеря ничего не делал для того, чтобы накормить людей и обеспечить им тепло, и вследствие этого люди — мирные советские жители и советские военнопленные — умирали.
— Что-нибудь говорилось о преступлениях против культурных ценностей, против храмов в том числе?
— Да. Осуждались не только преступления против людей, но и разграбление, расхищение, уничтожение народного хозяйства и, в том числе, культурных ценностей. Поэтому непременно на каждом открытом суде среди обвинений в убийствах были и обвинения в уничтожении зданий, коммуникаций, сожжении деревень и разрушении храмов.
— Много эпизодов с разрушениями церквей фигурирует в процессах?
— Много. Потому что сам по себе храм рассматривался нацистами довольно утилитарно: как помещение, где можно организовать конюшню или перевалочный лагерь. Там костры разводились, например. Кроме того, высокие колокольни или главки церквей давали возможность контролировать высоты. Естественно, нацисты не заботились о том, как это будет сохраняться, о том, что там находится внутри. Использовали часто иконы как доски для тира. Или, допустим, на фресках в новгородских храмах сохранились ругательства и всякие непристойные картинки, нарисованные испанскими солдатами. Эта тема, кстати, мало изучается. И конечно, солдаты пытались стащить всё ценное «на память» или для своих хозяйственных нужд. Найти удавалось не многих, но уж если удавалось, то это входило в обвинительное заключение.
— А испанцев не судили?
— К сожалению, нет. Хотя под Ленинградом стояла известная «голубая» дивизия, которую изучает сейчас Борис Ковалёв. Он как раз столкнулся с тем, что, несмотря на фиксацию преступлений, наличие воспоминаний о них, никто изиспанцев публичную ответственность не понес. Да, каких-то испанцев схватили, они в Боровичском лагере сидели и в Вологодском лагере, но это были очень мелкие чины. Основные виновники отбыли на родину, увозя вагоны награбленного имущества. Например, с купола Святой Софии был снят крест и утащен в Испанию. Его вернули только в начале 2000-х годов, после долгих переговоров. У нас сейчас в Софийском соборе два креста: один — сделанный из-за отсутствия настоящего, и второй, который вернули.
— Давайте сформулируем, для чего советской власти было важно, чтобы священники присутствовали на этих процессах.
— Как вы знаете, с 1943 года начинается некоторое потепление в отношениях государства и Церкви. Почему оно произошло? По множеству причин, но в том числе потому, что люди хранили православную веру и обращались в эту тяжелую годину именно к священникам. Советская власть понимала, что либо она будет использовать Церковь в пропагандистских целях, либо немцы. Священники, повторюсь, действительно имели моральный авторитет у людей. И поэтому их стали включать в чрезвычайные государственные комиссии по районам, по областям для расследований нацистских преступлений. Они выезжали на места сразу после освобождения. Своими глазами они видели руины, массовые захоронения, оскверненные храмы. И подписывали акты о преступлениях. Например, протоиерей Николай Ломакин как благочинный ленинградских храмов подписал очень много таких заключений. Кроме того, именно священники обладали необходимыми культурологическими знаниями, могли оценить степень нанесенного ущерба. Вообще в чрезвычайные государственные комиссии власть изначально не хотела включать большое количество представителей спецслужб или чиновников. Именно из-за того, что народ доверял им меньше, чем писателям, журналистам, священникам. И еще: важно было зафиксировать преступления не только для нашей страны, но и для Европы, Америки, где воспринимали клирика как более авторитетное лицо.
ПОСЛЕДНИЙ СУД
— Давайте поговорим о проекте «Да судимы будете». Как он появился? Кто автор идеи? Вы?
— Нет, я занимаюсь именно научными изысканиями, изучая эти судебные процессы на протяжении нескольких лет. У нас в Новгороде есть замечательный режиссер, заслуженный артист Российской Федерации Даниил Донченко, который ставит массовые сценические мероприятия. У него был проект «Театральное вече», который он ставил в кремле. Или «Сказы мальчика Онфима», спектакль по берестяным грамотам. Однажды он познакомился с материалами новгородского суда и, как он говорил, у него волосы на голове зашевелились. Даниил решил донести это до людей в форме сценической реконструкции. Научные статьи мало кто читает, а спектакль обязательно посмотрит много людей. Сначала он мнепредложил написать сценарий на основании документов. Но я в театре не разбираюсь. И мы решили взять в соавторы кандидата филологических наук Сергея Козлова, у которого есть и театральное образование.
— В чем заключается проект?
— Это сценическая реконструкция последнего в России открытого суда над немецким