Благословен вход святых
Неожиданный обряд
Малый вход — это существенный элемент Литургии, являющийся одной из самых древних деталей православного богослужения. Сегодня он выглядит красиво, но несколько странно, потому что, по сути, никто никуда не входит: стоявшие перед алтарным престолом священнослужители во время пения третьего антифона в предшествии свещеносцев выходят из алтаря и… снова заходят туда же, в алтарь, через Царские врата. Но так, конечно, было не всегда. С глубокой древности у малого входа была вполне утилитарная задача — войти в помещение, где будет совершаться богослужение, внести туда книгу Евангелия.
Как известно, до III — начала IV веков у христиан храмов не было вообще, а для богослужения ранние христиане собирались в частных помещениях: либо в домах состоятельных христиан, например, епископов, либо в съемной комнате. В небольшие двери такой комнаты, каждый в свое время, заходили христиане. Такие собрания не афишировались, особенно в периоды гонений, поэтому ни о каких внешних признаках того, что внутри дома будет совершаться богослужение, и речи идти не могло: не было ни колокольного звона, ни торжественных хоровых вступлений, ни куполов и крестов снаружи, участники собраний не носили богослужебных облачений особого покроя.
Как начиналась Литургия в I–IV веках? Люди по очереди заходили с улицы в комнату, приветствовали друг друга братским поцелуем — мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, — ждали, когда соберётся вся община. Потом епископ определял, кто достоин присутствовать на Литургии, а кто — нет, и приветствовал оставшихся, говоря: «Мир вам», на что все отвечали: «И духу твоему». После этого все садились и практически сразу начиналась трапеза и чтение Писаний, или, подобно кумранским обычаям, наоборот. В I–II веке не было ни антифонов, ни ектений. Как и особенного ритуального входа со светильниками.
Так откуда же тогда взялись три антифона перед Малым входом, и зачем священнику выходить из алтаря, чтобы снова туда войти? Давайте разбираться.
Как базилика подарила нам малый вход
Ситуация стала меняться, когда в IV веке христианам передали для молитвы базилики. Это крупные вытянутые здания, как правило, трехчастные, трехнефные. С противоположного края от входа на возвышении располагалось кресло для чиновника, перед ним ставился большой стол. Перед входом в базилику пристраивался нартекс — дворик. В некоторых храмах там можно встретить фонтан, источник воды, какой мы до сих пор можем увидеть в базилике святого Павла в Риме. Люди собирались в этом дворике, кто-то приходил пораньше, кто-то опаздывал, и ждали епископа. Хотя базилики по устройству были одинаковыми и на Востоке, и на Западе империи, уже наметилась разница в обычаях Востока и Запада. Если на Востоке христиане ждали епископа вне базилики, ожидая, когда он прочитает молитву и все вместе зайдут внутрь, то на Западе христиане сразу заходили в базилику и ждали епископа внутри. Это привело и к различию в богослужении Востока и Запада.
Приходил епископ и снимал плащ, который защищал от жары и непогоды. Напомню, что никаких священных одежд до VII века не существовало. Носили одежду обычного покроя, выделенную для совершения богослужений, как правило, белого цвета. А так епископы и священники ходили по улицам точно в тех же самых одеждах, что и все остальные: нижняя рубаха, хитон, плащ без пояса (пояс был принадлежностью воинов), любой формы и цвета, кроме императорского пурпурного. Единственным отличием епископа была магистратская лента, поскольку, известно, епископ был имперским чиновником: белая у епископа Рима, разноцветная в других городах (цвет ленты определялся, в частности, принадлежностью чиновника к той или иной политической партии). И вот представьте: епископ подходит к собравшимся у входа в эту базилику людям, меняет свой дорожный плащ на белый, всех приветствует и читает молитву на вход в храм. И после все входят.
Дверей для входа в базилику было не менее трех. Отметим, что Царскими вратами в древности именовали не центральные двери иконостаса, которого еще и в помине не было, а центральный вход в храм. Почему именно «царские» врата? Потому что через эти центральные врата в Константинополе вместе с патриархом входил император, когда приходил в храм, перед началом Литургии.
С того же IV века входили в базилику в определенном порядке. Впереди епископа шла процессия из диаконов и пономарей, несущих свечи и кадильницы. За ними главный диакон торжественно вносил в базилику Евангелие, за ними шли пресвитеры. Замыкал шествие епископ, за которым входил народ. Отметим, что и свечи в особых напольных подсвечниках, и кадильницы с дымящимся фимиамом — это не изначальные элементы христианского богослужения, не священные предметы, а принадлежности высокого чиновничьего ранга в Древнем Риме. Их можно сравнить, простите, с мигалками на крышах чиновничьих автомобилей. И когда после легализации христианства епископы становятся чиновниками Римской империи, перед ними официально стали носить атрибуты власти. Спустя некоторое время эти предметы окончательно войдут в церковный обиход и даже наполнятся особой символикой, в том числе и напоминающей о ветхозаветной традиции, и все забудут, что в первые триста лет существования Церкви каждение в любом виде отвергалось христианами категорически.
Как мы сказали, за кадилами и подсвечниками диакон вносил в базилику книгу Евангелия. Для нас сегодня это тоже необычно, потому что практически в любом храме престол уже накрыт особым покрывалом, на нем лежит Евангелие, крест, антиминс в илитоне, дарохранительница. В древности на престоле не хранили ничего вообще. Почему? Ну, во‑первых, перепады температуры — храмы не везде отапливались, во‑вторых, воры, в‑третьих, мыши, которые грызут и обычное, и священное с одинаковым удовольствием. Поэтому всё необходимое для Литургии вносилось перед началом каждой службы и ставилось на престол, а потом уносилось в охраняемую ризницу.
Итак, все вошли, епископ садится на место чиновника, приветствует всех словами «Мир всем», и начинают богослужение с чтения Писания. Рассадка священнослужителей зависела от размера храма. Если храм маленький, епископ садился в кресло за престолом, на Горнее место. Если храм большой, то епископы и священники не проходили к престолу сразу и даже не приближались к нему некоторое время богослужения, а находились на специальном возвышении в середине храма, которое называлось ви́ма (βῆμα). Эта вима могла иметь самые разные размеры, в Софии Константинопольской она трансформировалась в солидное сооружение с лесенками, в других храмах напоминала, скорее, балконы на колоннах, которые позже искусно украшались. Сохранился даже амвон-вима в виде разверзшего пасть кита, готового поглотить Иону (!). С такого балкона диакон читал Евангелие, а священник — проповедь. Так что амвоном изначально было возвышение в середине большого храма, где садились епископы и священники. Для чего это было нужно? Прежде всего — чтобы не кричать. Микрофонов не было. А, например, как свидетельствуют современники, у святителя Иоанна Златоуста был слабый голос. При этом он любил поговорить, его любили слушать. Он мог говорить по два часа. Представляете, сидят прямо на полу люди, много людей, епископ к ним обращается, они ему что-то отвечают — конечно, нужно было стоять там, где всем было бы слышно.
Для того чтобы в большом храме все расселись, требовалось какое-то время. Из тех же златоустовых проповедей видно, что в начале службы люди долго не могли успокоиться, шумели, переговаривались, показывали на происходящее пальцами. Поэтому диакону перед началом чтения надо было громко призывать: πρόσχωμεν, по-церковнославянски «вонмем», то есть, «обратите внимание, вслушайтесь, замолчите». В этом была практическая необходимость: «вонмем» исполнял роль третьего звонка в театре, когда уже надо молчать и слушать. Его вынуждены были повторять перед каждым чтением и в определенные моменты Литургии, потому что народ расслаблялся, развлекался, снова начинал переговариваться между собой.
Трисвятое — молитва покаянного шествия
Но откуда всё-таки взялись антифоны, ведь первоначально в базилику входили молча? Тут надо вспомнить, что в древнем мире и Древнем Риме очень любили торжественные шествия по самым разным поводам. Процессии шли регулярно с общенародным пением, в клубах фимиама, с преднесением светильников — ходили по вечерам или утром, потому что днем было жарковато. Христиане, естественно, не могли не воспользоваться таким удачным миссионерским поводом и уже с IV века, как упоминает Златоуст, тоже стали устраивать шествия, особенно в дни бедствий и общегородских молений, например, о прекращении землетрясений. Так языческие процессии естественным образом приобрели христианское содержание и оформление.
Как-то во время такого шествия по случаю сотрясшего Константинополь землетрясения в 450 году увидели, как какого-то мальчика вознесло на небо, а потом он упал оттуда невредимым и рассказал, что слышал ангелов, которые пели «Ἅγιος ὁ Θεός, Ἅγιος ἰσχυρός, Ἅγιος ἀθάνατος, ἐλέησον ἡμᾶς», то есть «Святой Бог, Святой Могущественный, Святой Бессмертный, помилуй нас», всем нам известное Трисвятое. Восхищенные люди в благоговейном порыве запели это песнопение сами и, по преданию, землетрясение прекратилось. В память об этом стали петь Трисвятое на каждом шествии.
Если крестный ход у нас обычно (кроме ночи Пасхи) совершается после Литургии, то в древности шествия устраивались до начала Литургии и следовали определенным маршрутом от храма к храму вплоть до базилики-собора. Христиане могли собраться в храме, посвященном какому-то мученику, чтобы почтить память любимого святого. Там епископ читал молитву перед пением Трисвятого, народ запевал «Святый Боже», и процессия начинала движение из одного храма в другой.
Позже Трисвятое стало петься с избранными стихами псалмов, содержание которых так или иначе совпадает с празднуемым событием; их все и пели по дороге к храму. Особые псалмы и молитвы полагались, например, на 1 сентября — начало года и на годовщину основания Константинополя, 11 мая.
Долгое время псалмом в дни общегородских молений был 79‑й «Пасый Израиля вонми: наставляяй яко овча Иосифа». Рудимент этого обычая дошел до наших дней в очень необычной форме — когда служит епископ, во время Трисвятого он выходит на амвон, осеняет народ дикирием и крестом и произносит 14‑й и 15‑й стихи из этого псалма: «Обрати взор Свой с Небес, Боже, взгляни и посети виноградник этот и позаботься о нем: ведь его насадила рука Твоя».
Пока шли к собору Святой Софии, делали остановки у других храмов. Епископ читал отрывки из Писания, диакон произносил короткую сугубую ектению (то есть усиленное, «двойное» моление), все в ответ пели «Κύριε ε̉λέησον» — «Господи, помилуй». После епископ читал молитву, и шествие двигалось дальше, распевая псалом с тропарем. С пением подходили к собору, где епископ читал молитву входа: «Благодетель всех и Творец вселенной! Прими Церковь Твою входящую, даруй каждому ко благу его. К совершенству приведи всех, удостой нас Царства Твоего. По благодати, состраданию и человеколюбию Единородного Сына Твоего, с Которым Ты благословен, со пресвятым и животворящим Твоим Духом…»
После этого особые привратники открывали двери, люди входили в храм. Через центральные врата — епископ и император в предшествии Евангелия и духовенства, а через боковые — все остальные. Подобного рода вход изображен на мозаичных панно храма святого Виталия в Равенне. И пока все войдут, пока рассядутся, встанут на свои места, пока положат всё куда надо, пели Трисвятое с «Слава… и ныне» ещё дважды, и начиналась Литургия.
В молитве перед началом Трисвятого мы до сих пор слышим о связи этого пения с покаянной процессией: «Боже Святой, живущий во Святая Святых! … Не отвергающий согрешающего, но предложивший для спасения покаяние, позволивший нам, смиренным и недостойным служителям Твоим, и в этот час встать перед славой святого Твоего жертвенника и должное Тебе поклонение и славословие принести…»
«Единородный Сыне» и другие тропари
Прошло двести лет, и Трисвятое перестает быть частью процессии, а сами крестные ходы стали устраивать, как и сейчас, после Литургии. При этом детали процессии — Трисвятое и связанные с ней сугубая ектения и молитва — перешли из процессии в состав самой Литургии. Но и раньше не каждая Литургия предварялась процессиями, лишь в особые, избранные дни. В рядовые воскресенья все, как и прежде, собирались в длинном нартексе перед закрытыми вратами и в ожидании епископа могли петь псалмы. В VI веке воскресным псалмом становится 94‑й, потому что он соответствует праздничному настроению: «Приидите, возрадуемся Господеви, воскликнем Богу Спасителю нашему». Покаянное Трисвятое здесь уже не поется, а тропарем-припевом становится гимн, составленный в период с 528 по 540 год и приписываемый императору Юстиниану: «Единородный Сыне». Позже он становится припевом не только воскресного дня, но и субботы, а также тех дней, на которые специальный тропарь не был написан.
С VI–VII века появляется больше таких псалмов со своими припевами на разные праздники. Например, рождественским антифоном стал 109‑й псалом, а припевом к нему — известный доныне тропарь «Рождество Твое, Христе Боже наш». На пасхальной седмице, когда совершалось крещение, пелся 31‑й псалом, а припевом стало: «Те, кто во Христа крестились, во Христа облеклись» и т. д.
Новые традиции
Богослужение развивалось и варьировалось. Это может кого-то удивить, но вплоть до XV века, когда Константинополь пал, традиция богослужения была подвижной и свободной.
После X века под монашеским влиянием появляется восемь специальных воскресных тропарей, чтобы чередовать их по воскресеньям всего года. Нетрудно догадаться, что это наши тропари Октоиха на восемь гласов. Глас — это не мелодия, как сегодня, не напев, а центоны, музыкальные лоскутки, чередуя которые, получали нужную мелодию. Тропарь пелся полностью в начале и в конце псалма, а после каждого стиха псалма повторялась только его последняя фраза.
Между VII и VIII веками в Литургию появляется еще одно новшество. Хлеб и вино для богослужения стали готовить не прямо перед освящением, во время второй большой процессии Литургии — Великого входа, — а заранее. Люди еще до Литургии передавали диаконам свои приношения — хлеб, вино, ладан, свечи, елей — и пока диаконы (!) готовили всё для богослужения, обрезали специальными ножами корки и подгоревшие места с хлеба, люди входили в храм и ждали, когда начнется собственно Литургия. Чтобы эту «паузу» заполнить, пелись еще два псалма: 91‑й и 92‑й, при этом 93‑й псалом обошли стороной по причине его кровожадности, что еще раз показывает, что к выбору псалмов с древности относились творчески, всё подряд не читали, как сегодня.
В рукописи XII века начало Литургии описывается так. Перед входом патриарха в храм диаконы и священники стоят перед алтарем (а не в притворе). Первый священник тихо читает молитву первого антифона. Хор поет четыре стиха (не весь!) псалма 91‑го — первый антифон «Благо есть». После этого диакон с амвона (в середине храма!) произносит: «Мирно Господу помолимся». Но это не мирная ектения, которой еще нет на этом месте, а малая, только без «паки». Священник тихо читает молитву второго антифона. После этого диакон продолжает ектению: «Защити, спаси, помилуй…». Любопытно, что такая расстановка ектений и молитв дожила до наших служебников. В них сами молитвы, которые должны бы читаться перед возгласом, напечатаны в середине ектении, как отголосок древних обычаев.
Дальше диакон снова произносит малую ектению, а хор поет четыре стиха 92‑го псалма с «Аллилуйа» и «Единородный Сыне», который перестает быть припевом третьего, входного псалма, а добавляется единожды только ко второму антифону. В третьем антифоне, 94 псалме, припевом стала фраза «Спаси нас, Сыне Божий, воскресший из мертвых…» и тропари дня. А патриарх, который уже вошел в храм, во время пения антифонов молча сидит на своем месте, как и сейчас епископы. Но когда заканчивается пение третьего псалма-антифона, он входит в алтарь, и тут начинается Великая ектения (!), которая трансформировалась из ектеньи на процессиях, после чего уже поется Трисвятое.
Радость и прославление
Предстоятель благословляет малый вход словами: «Благословен вход святых Твоих». Кто эти святые? Многие убеждены, что это святые люди или ангелы. Можем даже предположить, что речь о нашем входе в храм, потому что всех христиан апостол называет святыми. Но нет, всё проще. В греческом тексте калькируется еврейское «Кодеш хаКодашим», «Святая святых», то есть «Святилище Храма Яхве». Другими словами, священник говорит: «Благословен вход в священное пространство храма», а не «Благословен вход святых людей».
В итоге три антифона стали закрывать собой простую и ясную логику начала Литургии: Церковь как собрание верующих во главе с епископом входит в храм и произносит слова, соответствующие смыслу этого вхождения: «Возрадуемся Господу и прославим Бога в песнопениях». Радость и прославление! Но сегодня каждый из нас сам по себе входит в храм, независимо от этого по расписанию начинается священнодействие, и лишь спустя некое время происходит «вход» — перенос Евангелия из алтаря в алтарь как память о бывшем некогда общем входе в храм.
Что с этим делать? Для начала это полезно просто знать. И это знание наполняет смыслом обыденные жесты и действия, меняет сознание христианина. А там уж как Бог даст! Мы не революционеры, чтобы насильно менять богослужение. Это соборный процесс. Но тот факт, что Литургия менялась в древности, наводит на мысль, что она еще не закостенела в своем развитии, и что-то в ней может меняться и дальше. Лишь бы это было наполнено благоговением и смыслом. Ведь Литургия не является застывшим слитком слов, в который нельзя внести или изменить ни одной буквы. Это наша живая общая молитва, наш отклик на призыв Христа разделить с Ним таинственную Трапезу Царства Небесного.
Материал подготовлен на основе лекции игумена Силуана «Обряды Божественной литургии вчера, сегодня и завтра», прочитанной в Феодоровском просветительском центре 3 сентября.
