Бесконечный путь познания. Интервью с иереем Максимом Филатовым

Окно в реальность?

— Отец Максим, в последние два года вы стали много размышлять о религии в контексте науки. С чем это связано? Откуда такой интерес, даже, я бы сказала, необходимость познавать Бога через науку?

— Интерес прямой, и, как вы верно заметили, возникла именно необходимость такого рода познания.

— Интерес священника или христианина?

— Это неразделимые понятия. Как христианин я должен понимать, как и во что, в Кого я верю, поэтому я, священник, должен быть уверен в том, что я «свет мира» (Мф. 5, 14), а не ­что-то другое.

— Значит, одного формального усвоения догматического богословия недостаточно?

— Как бы претенциозно ни прозвучал мой ответ, но — да! Однако я понимаю, что революция, где бы она ни совершалась, всегда имеет разрушительные последствия. Поэтому, очевидно, требуются объяснения. Наше церковное учение, наши представления о бытии Божием очень устарели и в ­какой-то момент перестали удовлетворять людей, по крайней мере — мыслящих. И здесь опять с оговоркой: это не значит, что те, кого удовлетворяет «классическое» богословие, не мыслят — вовсе нет! Я бы скорее выделил то маргинальное меньшинство, которому всё время ­чего-то недостает, — этих «не подогнать» ни под какую статистику; их хорошо если полтора процента всех верующих, практикующих.

— Речь о православных или о христианах вообще? Эти полтора процента — кто они?

— Я бы предпочел говорить именно о православных — это моя среда обитания, и я могу себе позволить по крайней мере размышлять, опираясь на эти полтора процента, о духовной жизни прихожан, вместе с которыми я совершаю Божественную литургию.

— Вы пишете о «реальности восприятия» и приводите такой интересный тезис о зрении: «Глаза — это не окна в реальность, а довольно несовершенный инструмент, воспринимающий лишь ограниченный диапазон волн». Какое отношение это имеет к вере в Бога? Какой интерес для вас представляют именно научные доктрины и исследования?

— Интерес прямой и непосредственный. То, что мы называем верой в Бога, часто — совершенное невежество, обскурантизм и отвержение любых естественнонаучных данных. Бог противопоставляется науке: если данные науки противоречат буквальному пониманию Библии, значит — наука ложная, «от лукавого».

— Откуда такой буквализм? Ведь Писание, по большому счету, — это метафора. Как вы объясняете это с позиции священнического опыта?

— Во-первых, так проще. Когда ты знаешь ответы на все вопросы, живется ­всё-таки легче — ты следуешь тому, что написано и не единожды сказано. Во-вторых, даже несмотря на определенные духовные усилия, степень личной ответственности значительно меньше, как если бы «через большое горнило сомнений моя осанна прошла». Все очень любят высказывание Тертуллиана «Верую, ибо абсурдно», при этом понимают его неправильно, вне контекста. Сказано: «И был вечер, и было утро: день шестой…» (Быт. 1, 31) — значит, день шестой. Очень конкретное, буквальное описание. Наверное, в ­каком-то смысле это успокаивает. Возможно, для большинства Церковь — это некий якорь в большом духовном и «бездуховном» пространстве: всегда одно и то же, всё понятно, никаких сложных для понимания перемен. Мир вокруг меняется, а Церковь — такой островок, на котором можно расслабиться и ни о чем не думать.

Раздвоение личности

— Среди «простых» людей эту идею ещё можно принять. Но ведь есть верующие ученые! О­ни-то свою веру полагают на двух столпах. Как быть с ними?

— Здесь ещё интереснее! Я говорил со многими, очень разными учеными. Все они в своей отрасли уникальные разработчики, что называется, на острие науки. Но в то же самое время в вопросах религии они как будто задействуют другую часть личности: когда дело касается общепринятых вероучительных истин, «ученый» и «христианин» между собой не взаимодействуют, не пересекаются даже. Появляется условная перегородка, такое, знаете, внутреннее расщепление. И человек функционирует в таком неестественном раздвоенном состоянии, потому что без этой перегородки остаться традиционным верующим невозможно. Научные данные очевидным образом противоречат многим «книжным» постулатам.

— Но ведь очевидно, если мы говорим об ученых, то не приходится сомневаться в критическом мышлении этих людей. Откуда это грандиозное строительство «оборонительных сооружений» внутри себя?

— Ученые — это обычные люди, и они очень разные. Я однажды встречался с двумя физиками из МИФИ — эти вообще «с другой планеты», технари. Гуманитарии тоже с особенностями-­перегородками: чтобы быть православным, нужно верить вот в это и делать вот это. А то, что мои научные компетенции говорят о другом… этим я буду заниматься отдельно. Есть в этом ­какая-то, знаете, театральность: дома он один, с начальством — другой, с коллегами — третий, и так далее. А сам с собой он вообще четвертый. И здесь уже даже не раздвоенность, а очень опасная многоликость…

— И насколько устойчива эта «конструкция»?

— Иногда кажется, что «демонтаж» вообще невозможен — почти вся история Церкви свидетельствует об этом. Но исключения, несомненно, есть. И этот исключительный опыт говорит о том, что самая главная, самая первая задача Церкви — научить человека быть самим собой, познакомить его в первую очередь с самим собой, а потом уже со всем остальным. А мы чаще всего предлагаем новичку очередную маску, которых у него и так великое множество в его повседневной жизни: мол, в Церкви нужно так и этак, будь любезен, соблюдай. Ну а ­где-то там, где мы тебя не видим и не знаем, можешь быть кем угодно — нас это не ­очень-то касается. То есть сама Церковь порождает эту двой­ственность, тройственность и т. д. человеческой личности, абсолютную «разгерметизацию» единой системы. И тогда сам призыв Церкви становится безличным.

— Каковы последствия?

— Неизбежная стагнация. Освоить лексику, грамматику, ­какой-то свод правил церковного человека никаких проблем не составляет. А что потом? Всему научился: правильно креститься, правильно исповедоваться, правильно причащаться… а в жизни ничего не поменялось. Даже если и поменялось — дело не в этом. Господь говорил, что Он — Путь, а не ­какая-то замкнутая система, которую нужно воспринять и действовать сообразно её правилам. И получается, что мы сами искусственно ограничиваем человека на этом пути: раз — ступенька, два — ступенька, три — ступенька… Всё, хватит с тебя, дальше не лезь!.. Кому неинтересно — те уходят, и никто их не удерживает. В лучшем случае об этих ушедших будут говорить с большим сожалением, в худшем — обличать в гордыне и непослушании. А на поверку это никакая не гордыня, а «алчба и жажда правды» (Мф. 5, 6), которой Господь обещал насытить.

Иерей Максим Филатов

Познавая природу

— Отец Максим, если Церковь не справляется с этим «насытить», неужели наука способна удовлетворить этот запрос?

— Наука и вера — в таком сочетании да, вполне. Опираясь на эти «костыли», человек может попытаться обрести себя, понять, кто он есть, и двигаться дальше — это и есть путь.

— И ­всё-таки, почему именно научный путь? Почему, скажем, не искусство или психоанализ? Ведь и в них есть на что опереться.

— Безусловно! Но я не могу апеллировать к этим знаниям, поскольку не владею материалом. И это не значит, что путь познания ограничивается только наукой и религией — нет, конечно! Очевидно, я выбрал то, что ближе именно мне. Когда я учился в Духовной академии, лекции протоиерея Кирилла Копейкина стали для меня ­чем-то абсолютно беспрецедентным. Я посмотрел на науку, на естественнонаучный цикл с другой стороны. Отец Кирилл, будучи кандидатом физико-­математических наук, показал совершенно иную сторону научного знания. Настолько органично соединялись в нем кандидат богословия и кандидат физико-­математических наук, что никто из нас, тогдашних семинаристов, даже помыслить не мог о ­какой-то неестественности этого соединения, антагонизме этих понятий.

— То есть в случае с отцом Кириллом никаких «перегородок» не было?

— Ни в малейшей степени! Позже я познакомился с другими священниками, получившими физико-­математическое образование. Есть такая идея, что мир — это откровение Божие, которое делится на две части: Священное Писание и мир вокруг нас, такое естественное откровение. И познавая эту книгу природы, мы тоже можем познавать Творца. Для меня это была совершенно новая мысль…

— Мне кажется, сейчас это вполне очевидная идея. Или нет?

— Сейчас — более или менее да! А во времена модерна — торжества науки — места для Бога почти не осталось. Ведь когда совершались великие научные открытия, люди думали: сейчас, еще немножко — и всё будет понятно. И… вслед за этим открывается микромир, квантовый мир — невероятная революция в науке, открывшая колоссальные возможности.

— Вспомнила Ломоносова, он говорил, что математика имеет огромное значение, поскольку она «ум в порядок приводит» — это ведь очень сочетается с опытом молитвы.

— Да, наверное, но мне кажется, это предыдущая «ступенька» — метафизическая. А сейчас, на мой взгляд, время постметафизики.

— Что вы имеете в виду?

— Почему современные люди с трудом воспринимают традиционную проповедь и вообще христианское учение? Потому что всё это не стыкуется с современными реалиями — метод познания, в самом широком смысле, стал другим. Сейчас, как мне кажется, перспективное направление теологии — апофатическое. Что это значит? Это значит, что мы можем обозначить только то, чем Бог не является. Любые наши представления о Нем — изначально ложные, потому что мы в любом случае оперируем понятиями человеческими, а значит, ограничены в своем познании. Это не плохо, не хорошо — это некая данность, с которой мы соглашаемся.

— Звучит почти как тост: «Так выпьем же за успех нашего безнадежного предприятия!»

— Можно и так сказать. Первый апофатик — апостол Павел, который, вернувшись «оттуда», констатировал: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2, 9).

Постоянная величина

— В таком случае, разве это не тупик, не конец пути? Раз мы не можем познать Бога, в чем тогда смысл?

— Да, познать до конца, до предела — не можем. Но можем познавать. А это процесс, это как раз тот самый путь. В этом и смысл — не останавливаться, идти во что бы то ни стало. Господь говорит: «Следуй за Мною» (Мк. 8, 34). Именно так — «следуй», это действие, не прекращающееся во времени. Мы можем говорить о Боге, оперируя только теми средствами, которыми владеем, — я говорю о возможностях языка. Но часто, и в последнее время всё чаще и чаще, этого уже недостаточно. Например, мы говорим, что Он вездесущий, но это тоже неверно. Он сверх ­какой-то, в другой ­какой-то степени — мы не можем этого постичь. Даже свой­ство «вездесущий» очень сложно объяснить. Все эти «объяснения» весьма субъективны.

— Значит, надо ­как-то иначе читать Священное Писание? Изобретать ­какой-то новый язык восприятия? Или ­что-то другое предпринимать?

— Священное Писание не является книгой ни по истории, ни по естествознанию — эту мысль выражал Патриарх Кирилл. В продолжение этой мысли следует добавить, что Писание также не является художественным произведением, сводом правил или, того хуже, прокламацией, пусть и положительного свой­ства. В этом смысле языковые средства себя почти исчерпали, значит, нужно ­что-то другое — это же очевидно. Остается наука. Есть христиане, в том числе и священнослужители, которые выбирают этот путь.

— Но ведь этот путь, ко всему прочему, ещё и очень непонятный, не всем доступный. Как быть с этим?

— Мы живем в потрясающее время! Постпостмодерн, метамодерн — можно по-разному называть. Столько прекрасных западных теологов всё это уже описывали. И их изыскания — не сегодняшнего дня, а мы этими знаниями почти не пользуемся…

— Описывали? С научной точки зрения или богословской?

— Я говорю в общем и целом. Любая реальность требует описания. А чтобы это сделать, должен быть определенный вокабуляр (тут я возвращаюсь к тезису выше и обращаю ваше внимание на слово «почти»), иначе реальность будет просто неописуема. Будет ­что-то бесформенное, абстрактное.

— Значит, язык ­всё-таки никуда не делся?

— Конечно нет! Хотя бы потому, что «В начале было Слово» (Ин. 1, 1). Языковая среда, безусловно, останется, но это, предположим, будет не богословский язык в чистом виде, а язык науки, например, или ­чего-то ещё. И не нужно этого бояться.

— Что говорит наука? Всё ли требует доказательств?

— Я бы не ставил так вопрос. Всё ли можно доказать? Совершенно очевидно, что нет. Тем не менее, есть ряд положений, которые доказательств не требуют. Такая, знаете, научно-­теологическая аксиома. Все мы ­когда-то договорились, что наши органы чувств нас не обманывают, но у нас нет «внешнего органа чувств», который бы мог проверить наши «внутренние». То, что мы видим, для нас — абсолютная реальность. Почему я должен в этом сомневаться? А оказывается, это не так. Мы видим только узенькую полосочку всего электромагнитного спектра; только то, от чего свет отражается. А ещё есть длина волны, которую мы воспринимаем, и много всего другого. Слуховое восприятие примерно по тому же принципу идет. Дальше — осязание. З­десь-то неопределенности быть не может? Оказывается, и это не так — срабатывает так называемое перспективное восприятие.

— Невозможно же во всём сомневаться!..

— Я бы не стал обобщать — не во всём! У нас, я имею в виду христиан в самом широком смысле слова, есть постоянная величина — Евхаристия. Это для нас, для меня — точка отсчета.

— А как быть с объективностью и субъективностью в таком случае?

— Поскольку мы договорились, что всё (здесь допускаю обобщение) субъективно, то для меня мое субъективное восприятие Бога как максимально объективного Объекта также максимально объективно и не требует никакого для меня обоснования. Я так чувствую. Мне так кажется. Мое субъективное переживание реальности общения с Богом через Евхаристию — объективно и абсолютно. Мне не нужно никаких объяснений и обоснований.

— Точка отсчета — Евхаристия! Как глубоко и красиво!

— Это константа, которая удерживает всё остальное.

— Если размышлять дальше, можно предположить, что и научные знания не способны дать исчерпывающие ответы.

— Недавно я прочел о феноменологическом методе познания, в том числе в теологии. Мне показалось это невероятно интересным. В данном случае он изучает, как мы чувствуем Бога, богослужение и т. д. Оказывается, для человека важно всё — запах храма, определенное пение, к которому он привык, даже… шуршание священнического облачения.

— Но ведь у всех ощущения разные?

— Конечно! К Богу путей много.