Закрыть [X]
Логин:
Пароль:
Забыли свой пароль?
Регистрация

Войти как пользователь
  Войти      Регистрация
Войти как пользователь
Вы можете войти на сайт, если вы зарегистрированы на одном из этих сервисов:

Крещение. Высоцкий. Восходящие потоки

…Инициация – поворот в жизни человека, когда он становится тем, чем не был, и узнает на опыте то, чего доселе не видал и не ведал. Если слово «человек» заменить словом «личность» или его более глубоким словом «ипостась», то какое слово найти для того, чтобы обозначить таинственное схождение Бога-Слова в мир?
Раздел: Lingua Sacra
Крещение. Высоцкий. Восходящие потоки
Владимир Высоцкий
Журнал: № 1 (январь) 2015Автор: Ольга Шульчева-Джарман Опубликовано: 16 января 2015
«Хотящий быти воплощенным» – воистину прекрасная, стремительная глагольная конструкция церковнославянского языка, отражает стремления Слова Божия к обитанию с нами. Он стремится обитать с нами, несмотря ни на что – ни на неверность Адама и Евы, ни на братоубийство Каина, ни на неверность человечества. Он стремится к этому даже несмотря на то, что избранный и выведенный избавителем-Моисеем – спасителем, спасенным дочерью фараонов из вод Нильских, – народ «имеет других богов Ему в лицо». Он стремится к воплощению. Стремиться стать, чем не был – восприять природу человека. Что это? Инициация Бога? Что это за «страшное еже о нас таинство»?

Он взял всё наше, чтобы мы взяли всё, что Его? И Он – «весь в Своем, весь в нашем» (свт. Лев Великий). Бог решается – о нет, это слишком слабое слово! – Он не решается, а стремится, мчится, хочет быть воплощенным – чтобы человек восстал. Встал, поднялся, взошел туда, откуда ниспал. Он таинственно снисходил – о, какое медленное слово, отягощенное призвуком презрительного взирания сверху вниз! – нет, Он таинственно мчался в творение.

И когда уже было почти все потеряно, и надежды не было, восхотела Его принять Мариам. И Он нашел прибежище, Он, одинокий, мчащийся к творению, таинственно выходящий из Себя. Что за безумие! И потом Его будут считать безумцем! (Мк. 3,21: «И, услышав, ближние Его пошли взять Его, ибо говорили, что Он вышел из себя»).

…Есть икона «Утоли моя печали». На колене Девы Мариам, Матери Христа, лежит Он – Новый Спаситель Моисей, контуры ее мафория образуют корзинку. Более явственно видна эта корзина на иконах Рождества. «Корзина Моисея» – так называют в Британии переносную люльку. Каждый младенец – маленький Моисей, малыш, прошедший инициацию родов, так похожую на смерть…

Икона Божией Матери "Утоли моя печали". XIX век.
Икона Божией Матери "Утоли моя печали". XIX век.


Если искать сопоставления человеческого опыта и – страшно сказать – Божественной жизни, то вот что вспоминается первым: то, что зовется в нашем опыте «смирением», по отношению к Богу называется «кенозис». Смирение Бога – кенозис. Стремление вниз, из-за пределов мира, навстречу Своей, но не принимающей Его, холодной твари, отвращающей от Него лице свое. Мир ждал Его – и мир не ждал Его, и не принял Его. Но кто-то – принял Его. И в этом парадокс самого парадоксального из Евангелий – Евангелия от Иоанна…

***

Не есть ли инициация – попытка прикосновения к божественной жизни, к ее грани, точнее, ко грани ее тайны? И тогда поэт-мифотворец (именно потому, что не-мифотворец – не поэт) выговаривает общую тайну, «из сокровенного горнила», где кипят первообразы встречи, где есть, по Максиму Исповеднику, логосы времен и сроков, логос Воплощения, логос Пасхального тридневия, логос Воскресения – как осуществленные желания Хотящего быти Воплощенным.

Что может младенец рассказать о своем пришествии в мир? Не падает же, действительно, его душа по его выбору в ту или иную ждущую его утробу? Не по своему же выбору он выходит на свет через свои страдания в родовых путях матери и родовые страдания ее? Значит, не здесь надо искать образы и богоприличные слова для Инициации инициаций.

Весь в Своем, весь в нашем… Как Он воплощался? Только поэзия, говорящая на языке мифа, расскажет – и одновременно сохранит тайну.

Расскажет – взяв совсем непривычный образ.

Иосиф Бродский говорил о Младенце, открывшем глаза на земле и узнающем в далекой звезде – «взгляд Отца». Но эта статичность («лежал Младенец и дары лежали»), тишина, отдаленность – не вся правда о кенотической инициации Бога Слова Воплощенного. Есть и другое стихотворение-песня. Не о Рождестве. О человеке.

…Я не слышала этой песни до 30 лет, и когда услышала ее – случайно, благодаря дочери одной моей пациентки, подвозившей меня холодной, после-Крещенской ночью домой, – замолчала и не могла говорить от изумления.
Итак…

«Беспримерный прыжок из глубин стратосферы».

Герой мифа шагает из одного мира в другой – неважно, что стратосфера, по научным понятиям, не так уж высоко от земли. Стратосфера – совершенно не земля. Герой переходит «слабости грань», и образ посылающего его двоится. Здесь и сонный, провожающий его бранным словом инструктор, и «Смелее, сынок» – слова, которые слышит герой на самом деле. Итак, герой вступает в инициацию: «Я шагнул в никуда». Вспоминается другой герой – уже не стихотворения, а повести-мифа, – герой «Космической трилогии» Льюиса Рэнсом...

Он шагнул – за пределы мира – или в пределы мира? Иного мира? И что с ним происходит, какая метаморфоза?

«И оборвали крик мой, и обожгли мне щеки
Холодной острой бритвой восходящие потоки
И звук обратно в печень мне вогнали вновь на вдохе…»

Владимир Высоцкий
Владимир Высоцкий


Герой инициации становится беспомощным, теряет полностью свою силу и мужественность (обривание щек). Печень, самый главный орган плода, становится и здесь самым главным органом инициируемого – не сердце, нет. Здесь есть лишь печень и вогнанный вовнутрь крик.

Плод нем и бессилен. Он погружен в молчащее неведение:
«Есть ли в этом паденьи какой-то резон,
Я узнаю потом…»

Мир, в который попадает инициируемый (повторяю, что я говорю о герое мифа – и не более того), – странен, он сродни «тени безликой химеры»:
«То валился в лицо мне земной горизонт,
То шарахались вниз облака».


Эту песню – песнь инициируемого – надо слышать и слушать (у нее есть много вариантов, и акценты в них расставлены по-разному – автор импровизирует, говоря о своем опыте). Тогда рефрен о «восходящих потоках», вечных, бесчеловечных, веселых и бездушных, как космос античности, становится страшен и глубок.

Увлечение нечеловеческой и нелепой пляской в потоках прерывается воспоминанием героя о «цели» – о том, ради чего он проходит, «пробивается через воздушную тьму» и уходит в свободное смертельное паденье. Ветер-искуситель нашептывает ему пленительный отказ от того, что герой имеет совершить, – он предлагает смерть и легкость средь восходящих бездушных потоков после мучительного и вынужденного молчания среди потоков – невидимых, встречных, идущих против воли и жизни инициируемого героя.

Он отвергает искушение, становится «некрасивым» – «горбатым с двух сторон». Инициация уродует его – вспомним инициации аборигенов Австралии, где самое малое уродство – выбитый передний зуб, о прочем умолчим.

***
«А мы ни во что ставили Его – не было в Нем ни вида, ни доброты, ни красоты, ни величия» (Ис. 53:2).
Кто узнал бы в этом Человеке, выведенном после бичевания Пилатом, в Иисусе под тяжестью Креста и в Иисусе на Кресте – явление Бога Моисеевой купины?

Для этого совершалось устремление от всех веков – для этого присно шагают Ангелы рублевской Троицы – шагают вниз, в творимый мир, вне-положный Им.

Сошедший – это Тот, Кто потом восшел. Сошедший…

Сошедший в материю, в тварный мир, во вне-положное Ему…

«Как это может быть?» – спросила Мариам, стоя у колодца, протягивая не к Ангелу, а вверх руку с веретеном и червленой нитью.

Вверху – разрывается Небо-чрево, Святое и Страшное. То Небо, которое в Евангелии от Матфея заменяет в молчаливом иудейском благочестии слово «Бог».

Из чрева прежде денницы Я родил Тебя… Ты – иерей вовек, Ты – жрец.

Жертва и Жрец, Приносящий и Приносимый.

Жертвы не восхотел Ты, но совершил Мне тело. Тогда Я сказал: се, приидох, в главизне книжной написано есть о Мне, еже совершить волю Твою, Боже, и закон Твой – посреде чрева Моего (Пс. 39, 8).

Начало Креста Христова – уже Его Воплощение. Он будет страдать плотью, воспринятой от Мариам.

– Взгляни! – пророчески произнесла Мариам-дева. – Я – Раба Господня. Исаия писал о Рабе Господнем. Это исполнилось ныне на Мне, Деве, а как – не знаю. Эвед Яхве, Раб Господень, соделает Свое дело, униженный, убитый, и Он пришел, и Я, Раба Господня, приняла Его. Страшно слово это, ибо на смерть идет Он, и Я иду вместе с Ним. Раб Господень пришел, когда нашлась Раба Господня, отдавшая Себя без остатка для исполнения правды Бога Живого. А это означает – добровольно избранную, как то, без чего невозможно жить и остаться человеком, жертву и смерть. Вспоминайте Бат-Эфту, Дочь Иеффая.

Икона Благовещения на Царских вратах храма-часовни Новомучеников и исповедников Российских на Миргородской улице
Икона Благовещения на Царских вратах храма-часовни Новомучеников и исповедников Российских на Миргородской улице


До этого… что было до этого?

Скорбь Бога, страдания бесстрастного, Хотящего быти воплощенным.

«Когда утешусь Я в горести моей! сердце мое изныло во Мне. Вот, слышу вопль дщери народа Моего из дальней страны: разве нет Господа на Сионе? разве нет Царя его на нем? – Зачем они подвигли Меня на гнев своими идолами, чужеземными, ничтожными?» (Иер. 8, 8-9)

***

Отвергнув искушение ветра, инициируемый герой песни рвет кольцо парашюта – «выстрел купола, стоп». Огромное, тканое, надежное, нежное лоно купола раскрывается над ним. Схождение совершилось. Среди недругов, которыми он был окружен, – по его же выбору – появился верный друг, купол, тканая материя, покрывающий и защищающий его, и с ним пришли другие потоки, открывающие веки, «исполненные забот о человеке», том человеке, которым стал инициированный. Он открывает глаза и пьет… Воздух густеет – инициируемый входит в новый мир, пронизанный и смертью, и добротой… Вверху – там, откуда герой сошел – «одиноки звезды». Это не глаза Отца, это оставленные со-товарищи, те «девяносто и девять», те легионы ангелов, которых уже не герой, но Первообраз не позвал Себе на помощь…

***



На иконах Богоявления Христос стоит в водах Иордана, словно в веретене: плоть облекает Его на наших глазах. Это икона и самого Крещения, и Рождества, и Благовещения, в древности называвшегося «Зачатие Христа».

Эта песня о парашютисте, о «летящем с высоты», об инициации высотой, инициации XX века – еще и приоткрытие тайны Воплощения, тайны, так много оспаривавшейся в веке двадцатом.

Воплощения Бога в смертоносную плоть мира и любящую утробу Мариам.

Потоки сначала смертоносные, потом отрывают веки... Как на иконах Крещения – Христос входит в воды смерти. Крещение-Рождество – уходит в смерть, в небытие, а Мариам, как дочь фараона, Батия, Его как Нового Моисея выхватывает, и Он открывает глаза.

На коптских и византийских иконах веретено воды такое, что страшно. Как плоть ткет оно Ему…

Крещение Господне. Монастырь св. Луки. Мозаика. XI век
Крещение Господне. Монастырь св. Луки. Мозаика. XI век


Крещение – это же и Воплощение, и Рождество, и Приход к людям – таков первоначальный праздник.

Новый Моисей в корзине, летит в бездну, и Его ловит и спасает Батия, благородная дочь фараона.

Потоки струятся вокруг него, Иордан, как лоно, полное вод, окружающих плод, и Предтеча делает повивальный жест – се, Сократ новый, а не только Илия! Упираясь в дно утробы – по представлениям древних, именно так происходило рождение, – Христос делает шаг, благословляя рукой Иордан. Но порой он делает другой жест – обращенный на Себя. Он свидетельствует о Себе. Он Бог Илии, Он Самый. И потоки, потоки, потоки струятся, не останавливаясь, веретеном твари вокруг Бога, «обнимая плотию крещаема Зиждителя, Демиурга твари. Тварь дает Ему себя – мы уже знаем из Рождества, что эти дары – звезда, вертеп и Мать-Дева. Он принимает все это и идет на служение твари, пройдя искушение сорока дней и искушение Гефсимании…

Вот Он – Новый Моисей! Он выходит из вод, подхваченный руками, корзиной-чревом, корзиной-сердцем, готовым для Бога, Новой дочери фараона, новой Батии, Спаситель спасенный – ибо женщина будет охранять Сильного, Бога Сильного, ставшего и молчаливым плодом, и плачущим ребенком, открывающим глаза и пьющим молоко из Ее грудей.

Ребенком, который пройдет все возрасты, чтобы все возрасты освятить.

И восходящие потоки с потоками горизонтальными чертят над притихшим миром Крест.

Крещение Господне. Афон
Крещение Господне. Афон



+++

Затяжной прыжок

Владимир Высоцкий

Хорошо, что за ревом не слышалось звука,
Что с позором своим был один на один.
Я замешкался возле открытого люка
И забыл пристегнуть карабин.

Мой инструктор помог и коленом пинок
Перейти этой слабости грань.
За обычное наше: «Смелее, сынок»
Принял я его сонную брань.

И оборвали крик мой, и обожгли мне щеки
Холодной острой бритвой восходящие потоки.
И звук обратно в печень мне вогнали вновь на вздохе
Веселые, беспечные воздушные потоки.

Я попал к ним в умелые, цепкие руки,
Мнут, швыряют меня, что хотят, то творят.
И с готовностью я сумасшедшие трюки
Выполняю, шутя, все подряд.

Есть ли в этом паденьи какой-то резон
Я узнаю потом, а пока,
То валился в лицо мне земной горизонт,
То шарахались вниз облака.

И обрывали крик мой, и выбривали щеки
Холодной острой бритвой восходящие потоки,
И вновь вгоняли в печень мне, упруги и жестоки,
Невидимые, встречные воздушные потоки.

Но рванул я кольцо на одном вдохновеньи,
Как рубаху от ворота или чеку.
Это было в случайном, свободном паденьи
Восемнадцать недолгих секунд.

А теперь некрасив я, горбат с двух сторон,
В каждом горбе спасительный шелк,
Я на цель устремлен, и влюблен, и влюблен
В затяжной, не случайный прыжок.

И обрывают крик мой, и выбривают щеки
Холодной острой бритвой восходящие потоки.
И проникают в печень мне на выдохе и вдохе
Бездушные и вечные воздушные потоки.

Беспримерный прыжок из глубин стратосферы.
По сигналу «Пошел!» Я шагнул в никуда.
За невидимой тенью безликой химеры,
За свободным паденьем айда.

Я пробьюсь сквозь воздушную тьму,
Хоть условья паденья не те.
Но и падать свободно нельзя потому,
Что мы падаем не в пустоте.

И обрывают крик мой, и выбривают щеки
Холодной острой бритвой восходящие потоки.
На мне мешки заплечные, встречаю руки в боки
Прямые, безупречные воздушные потоки.

Ветер в уши сочится и шепчет скабрезно:
«Не тяни за кольцо, скоро легкость придет».
До земли триста метров, сейчас будет поздно.
Ветер врет, обязательно врет.

Стропы рвут меня вверх, выстрел купола, стоп.
И как не было этих минут,
Нет свободных падений с высот,
Но зато есть свобода раскрыть парашют.

Мне охлаждают щеки и открывают веки,
Исполнены потоки забот о человеке.
Глазею ввысь печально я, там звезды одиноки,
И пью горизонтальные воздушные потоки.


***



Помяни, Христе, раба Твоего Владимира +

Другие статьи из рубрики "Lingua Sacra"

система комментирования CACKLE